Общие воспоминания

— Даже не знаю, сказать тебе спасибо за то, что ты встретила моего отца, и все, что я пережил, произошло, или же стоит тебя в этом обвинить? — огорченно выдохнул Тсуна и провел большим пальцем по фотографии матери.

***

Тсунаеши затравленно смотрел на Реборна, часто дышал и пытался унять неуместную для его статуса и возраста дрожь в руках и коленях. Только что он вместе с лучшим киллером зачистил штаб квартиру преступной группировки, по следу которой Вонгола ходила весь последний месяц. А ключ к проблеме оказался совсем под носом: в семье завелась самая настоящая крыса. Но руки дрожали отнюдь не из-за перенапряжения от боя или отвращения к себе из-за жестокости мер мафии. Все это он переболел еще с пару десятков лет назад, хотя и не изменил собственного отношения. Нет. И не было то радостью от разрешения ситуации и установления пусть и недолговременного, но спокойствия. Тсунаеши слегка мутило от мысли, что человек, которого он знает вторую неделю вызывает больше доверия, чем большая часть его огромной семьи. А еще грудь сдавливало тисками от ощущения давно забытых или даже скорее насильно подавленных эмоций от воспоминания о совместных сражениях с Реборном. Этот Реборн появился внезапно. Великие умы мафиозных семей никак не оставляли идею безопасного и управляемого перемещения между параллельными вселенными. И не успели ученые начать производить тесты аппарата на базе Вонголы, как из арки, опутанной всевозможными проводами и датчиками и запитываемой просто неописуемым количеством энергии пламени, появился человек: высокий, статный, хотя уже совсем немолодой, в черном костюме, шляпе с оранжевой лентой на тулье. Он осторожно осмотрелся, поднял руки в доброжелательном жесте, показывая, что невооружен и приподнял голову. Под шляпой его показалось лицо, обрамленное поседевшими местами волосами, а глаза блеснули своей чернотой. Мужчина был слегка удивлен, но ни разу не смущен ситуацией, словно для него это было в порядке вещей. А затем его привели к боссу. И Савада Тсунаеши еще много раз после этого проклинал судьбу за ее такие не то шутки, не то издевательства. Он двумя быстрыми шагами пересек расстояние между ним и Реборном, потянулся вверх рукой - Реборн едва успел удивленно вскинуть брови - обхватил его одной ладонью за шею, вторую запустил в разлохмаченные после боя волосы, на задворках сознания вспоминая, что сюда Реборн приходил в шляпе, значит, где-то успел обронить, и жадно, даже яростно, впился в его губы поцелуем, неистово кусая губы, родные и чужие одновременно. Тсунаеши со всей силы сжимал веки, боясь открыть глаза, цепляясь за это наваждение, вспоминая, каково целовать Реборна, ох, полтора года он был лишен такой возможности, полтора года он жил с ясным пониманием, что этой возможности никогда не будет, но судьба распорядилась иначе, в очередной раз забыв спросить, какие планы на свою жизнь имеет Тсунаеши. И Реборн, чертов Реборн, не его, другой, но какая сейчас разница, отвечал на поцелуй и целовался он так же, как и тогда, позволял Тсунаеши отчаянно кусать свои губы, жарко выдыхать носом себе в лицо. Реборн крепко обнял Тсуну за поясницу, привлекая ближе, вжимая его в себя, позволяя напиться собой. Реборн случайно оказался в спальне босса Вонголы. Просто изучал здание. В его мире он предпочитал не находиться к Вонголе слишком близко, выполняя опасные поручения по наводкам посредников, а все остальное время существуя в своей скромной квартирке в Милаццо. — Дверь была не заперта, — негромко проговорил Реборн, понимая, что забрел в чьи-то покои, а потом заметил неестественно скрючившегося за столом Саваду. На столе стояла полу опустошенная бутылка дорогого алкоголя с открытой крышкой, стаканов поблизости не наблюдалось, Тсунаеши полулежал на сложенных на столе руках, в одной из которых была сжата за тулью черная Федора с оранжевой лентой: точно такая же сейчас была надета на голове Реборна. Хоть шляпа и была стиснута в ладони Тсунаеши, внимание Реборна пока еще не подводило, а потому он не мог не заметить круглого пулевого отверстия в материи шляпы чуть-чуть выше ленты. И тогда ему все стало кристально ясно. Стало ясно, почему босс Вонголы в этом мире встретил его побледневшим лицом, ужасом в глазах и приступом гипервентиляции, а затем выбежал из кабинета. Обменяться приветствиями и объяснится вышло только за завтраком следующего дня. Реборн из этого мира умер полтора года назад. Тсунаеши из мира другого Реборна умер, не успев сплотить вокруг себя семью, когда ему было четырнадцать. — Ты его любил, — прошептал сам себе Реборн теперь уже очевидный факт, напоследок окинул взглядом торчащие даже под рубашкой чудовищно напряженные лопатки Савады, а затем вышел из комнаты. — Ты не будешь жалеть? — выдохнул Реборн, когда Тсунаеши разорвал поцелуй. Он хотел бы посмотреть тому в глаза, но Тсуна продолжал закрывать глаза, боясь встретиться с реальностью. Тсунаеши лишь отрицательно покачал головой. Ему хотелось напиться в усмерть. Или покурить, да, покурить было бы неплохой идеей. Он продолжал яростно сжимать ворот пиджака Реборна. — Я так скучаю, — жалобно взвыл Тсунаеши, понимая, что ведет себя совсем не так, как следовало бы боссу крупной мафиозной семьи на пятом десятке лет, но сил собирать свою гордость и представительность по кусочкам совсем не осталось. А затем он почувствовал теплые пальцы, ерошащие его волосы на затылке. Его так успокаивала в детстве мама… А затем… А затем Реборн, когда Тсунаеши впадал в отчаяние после очередной кровавой заварушки, без которых в мафиозных кругах никак. Он поначалу пытался обходиться без этого, но тогда приходилось ставить под удар близких и пришлось наступить себе на горло. А Реборн успокаивал, так непривычно было поначалу видеть его таким. А потом и вовсе завертелось. В этот же раз не помогло. И Тсунаеши уперся лбом Реборну в плечо, задохнувшись в тихих сухих рыданиях. Его трясло, а руки все сильнее и сильнее сжимали воротник, хотя казалось бы куда сильнее. Костяшки на руках побелели от хватки, а ноги ослабли и не будь на его талии крепкой руки, Тсунаеши рухнул бы безвольной куклой прямо под ноги олицетворению всех своих душевных терзаний. — Надо было избавиться от тебя еще в тот момент, как тебя приволокли на порог моего кабинета, — безэмоционально прошептал Тсунаеши в ткань пиджака Реборна. Истерика немного утихла, хотя его все еще едва заметно било ознобом. — Черт, веду себя как истеричный подросток. — Как никчемный малец, не иначе, — Реборн не спешил его переубеждать, но говорил мягко и вкрадчиво, как в действительности и говорят с детьми. Все его нутро твердило, что нужно как-то помочь этому потерянному взрослому, испытывающему вселенское горе от утраты, что он даже успел отругать себя из этого мира за неосторожность и поспешный уход. Тсунаеши снова напрягся и сильно зажмурился: не хотелось расплакаться… Хотелось до ужаса, если честно, но быть честным с собой - непозволительная роскошь для Савады Тсунаеши. Особенно если надо успокоиться, но как успокоиться, когда чужой Реборн говорит совсем не чуждыми фразами и называет его так, как называл его Реборн. Савада сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул. Он спустил свои руки с шеи Реборна ему на спину и попытался расслабиться, возвращая своему телу равновесие. И неожиданно, скорее для самого себя, чем для Реборна, вскинул голову и попросил: — Поцелуй меня еще раз.

***

Тсунаеши стоял на крыше, опершись поясницей о парапет и смотрел не моргая на заходящее солнце, лишь едва хмурясь от ярких лучей. Резь в глазах из-за ослепляющего солнца в самом деле ведь в разы лучше, чем горькие слезы и неунимаемая жалость к себе. — Вот ты где, — Реборн вышел на крышу легко и свободно, словно не являлся гостем этого мира. — Привет, — безразлично буркнул Тсунаеши. По крайней мере ему хотелось верить в свое напускное безразличие. Нервы ни к черту. — Ошарашил собой Иемицу, хотел поделиться, но никак не мог тебя найти. У старика, кажется, чуть сердце не прихватило… побледнел весь. Ему бы на пенсию, — Реборн усмехнулся. — Намекни ему при встрече. — Мы не общаемся. — Вот как. На несколько минут повисло угнетающее обоих мужчин молчание. Реборн успел оглядеть Тсунаеши, не замечая, впрочем, ничего сверх меры. Чем дольше он находился в этом мире, тем больше его волновало эмоциональное состояние Тсунаеши. Реборн резко выдохнул, а затем прошел вперед и тоже присел на парапет. Он соврал бы, если бы сказал, что босс Вонголы из этого мира его не интересует, даже находясь в столь подавленном состоянии Тсунаеши каким-то магическим образом притягивал Реборна к себе, впечатлял своей силой, умениями и при этом детской наивностью и доверчивостью. — Я тут все думал… — начал Савада, заставляя Реборна на него посмотреть, а потом опять надолго замолчал, усугубляя и так напряженную атмосферу. — Тц, не важно, — высказался он спустя время, а затем словно оживился, легко повел плечами, словно смахивая с себя неловкость и спросил: — Так у тебя вообще встанет? — он окинул Реборна наигранно изучающим взглядом с головы до ног. Реборн же нападку на свой возраст проигнорировал, был ли смысл отрицать очевидное? — Нет конечно, — Реборн перевел все внимание на лицо Тсунаеши, чтобы не упустить и малейшей детали последующей реакции. — Ты не знал? Пару лет назад мне отстрелили член. — произнес он максимально спокойно и серьезно, отмечая ошарашенный взгляд Тсунаеши, не оценившего шутку. А затем Реборн улыбнулся. Мягко и нежно. А у Тсуны что-то екнуло слева под сердцем. Реборн, тот, его Реборн улыбался так исключительно в особенные моменты. Он даже секундно ощутил давно позабытую ревность, что колола его каждый раз, когда тот Реборн вспоминал про Луче и улыбался той же улыбкой. Долго предаваться старым, давно окаменевшим чувствам, ему все же не дали. Реборн расценил ситуацию по своему, а потому решил разрядить обстановку: — А что, хочешь меня в постель? — Он горделиво вскинул подбородок и прищурил глаза. — Тебе честно или необидно? — Савада все еще говорил серьезно, не поддерживая тона шутливого флирта, но перестал закапываться внутрь себя. Он смотрел Реборну прямо в глаза, черные, опасные и беспредельно глубокие, словно пытаясь увидеть там, то что давно потерял, но никак не мог зацепиться хоть за что-то. — Ты хочешь мое тело, — тихо констатировал Реборн. Тсунаеши подумал, что он слишком уж сильно доверяет человеку, которого знает пару недель, раз тот читает его мысли и желания с такой легкостью. Но мог ли он с этим хоть как-то бороться? Очевидно, что не мог. Возрожденные чувства, что пробились из только что подсохших глубоких душевных ран, с лихвой одерживали верх над разумом, твердившим, что это не его Реборн. Но в самом деле, он был слишком таким же. И лишь один единственный кусочек пазла не складывался. У них не было общих воспоминаний. И как же это было чертовски важно и одновременно отрезвляюще. В очередное затянувшееся молчание Реборн закурил, словно продолжение диалога его совершенно не волнует. — Найдется еще одна сигарета? Реборн молча протянул раскрытый серебряный портсигар с гравировкой из лавровых веток. Тсунаеши отлично его знал, ведь точно такой же остался лежать в убранной куда подальше “коробке воспоминаний” вместе с другими вещами выбивавшими его из колеи одним лишь своим видом. Он подавил внезапно накатывающую тошноту, никак не показав внешне своего волнения, вытащив одну из сигарет. Разве что слегка дернулся, когда, стоило ему только зажать сигарету губами, Реборн отточенным и таким знакомым Саваде движением поднес к ней зажигалку. А потом он закашлялся сам того не ожидая. — Так ты не куришь? — Не постоянно, — ответил Тсунаеши, вытирая рот от слюней. — ...Как-то раз я выкурил за час пачку, — он горько усмехнулся сам себе, отмечая, как легко он может говорить об этом времени. — Не то чтобы я этим горжусь. Савада затянулся уже без эксцессов. — Ты мне нравишься, Савада Тсунаеши, — внезапно выдал Реборн, смотря куда-то вдаль на облака и заходящее солнце с выражением то ли предельного довольства, то ли безграничной тоски. Тсунаеши недоверчиво поднял на него взгляд, не понимая, чего Реборн хочет добиться, но ничего не сказал. — Я… рад, что оказался здесь, — он легко глянул на Тсунаеши, а затем снова вернулся к разглядыванию закатного неба. — И мне очень жаль, что в своем мире я был лишен возможности знать тебя, — Реборн прикрыл глаза, делая очередную затяжку и добавил на последок: — Как же скверно, что у нас с тобой нет общих воспоминаний… Но, может быть, ты позволишь мне остаться рядом с тобой?