Прощание

Все свое детство я провел в разъездах: Парадиз, Марли, Хизуру, далёкие страны непокорённых народов. Мои родители, сумевшие пережить ту страшную битву земли и неба, выбрали путь миссионеров и просветителей. Мы путешествовали от страны к стране, и они рассказывали всем свою историю и слушали чужие. Со дня, когда гул земли уничтожил миллионы людей, прошло почти тридцать лет, многие города все еще стоят опустевшие, и природа берет свое. Признаюсь, это жуткое чувство — проплывать мимо таких вот мест, знать, что когда-то там кипела жизнь, люди смеялись и плакали, верили во что-то и мечтали, а теперь их дома заметают пески пустынь и опутывают лианы джунглей. Мама всегда говорила, что так было нужно, что жертвы всех этих людей дали нам шанс на выживание, потому что будь численный перевес на стороне врагов — они бы вырезали элдийцев с корнем, всех до последнего, а я никогда не появился бы на свет. Папа всегда в такие моменты отводил глаза, а дедушка поджимал губы и молчал. Дедушка знает о войне больше всех, но ни разу не говорил со мной о ней. В детстве он учил меня метать ножи, держаться на лошади и в любой драке бить первым. Когда мы путешествовали все вместе, я видел, как на деда смотрели другие — с этой смесью ужаса и жгучего любопытства. Он — легенда, мой дедушка. И почти во всех учебниках современной истории вы встретите его имя. Демон с острова Парадиз, убийца из Подземного города, сильнейший воин человечества, последний из клана Аккерман… а для меня он всегда был просто дедушкой. Немногословным, угрюмым, но очень добрым. Мне нравилось, как в детстве он трепал меня по волосам, приговаривая, что грива у меня точно спелая рожь, а глаза голубые словно майское небо. Он часто повторял, как рад, что я пошел в отцовскую породу, а еще что я чертовски на него похож, но почему-то мне казалось, что это говорил он не про папу. Всегда, когда он на меня смотрел, его взгляд теплел, и я чувствовал, что я для него — особенный. Авторитет деда был в семье непререкаем, и даже моя вспыльчивая мать в его присутствии становилась кроткой мышкой, а папа и вовсе терялся рядом с этими двумя. Но я рос счастливым и обласканным ребенком. Мои родители сыграли в войне не последнюю роль, хоть сами тогда были младше, чем я сейчас. Мне до сих пор страшно представить, через что прошли все эти люди, как много отдали и потеряли ради того, чтобы сегодня мое поколение могло жить в мире. Я изучал Марлийские учебники истории, легенды Парадиза, Хизуру и свободных земель и не переставал поражаться тому, как люди искажают правду, прогибают ее под себя. С детства я знал, чем буду заниматься — учить детей настоящей истории, показывая им разные точки зрения на мир, говорить им, что “другой” не означает “враг”. Когда я сказал родителям, какой я выбрал путь, мама, как всегда, бранилась, отец убеждал подумать и только дед встал на мою сторону, обронив короткое: “Ты будешь хорошим учителем”. Все боялись дедушку, и я их не виню, он действительно выглядел устрашающе: бельмо вместо правого глаза, исчерченное уродливыми шрамами лицо, суровый взгляд и крепкое словцо. Он едва передвигался, опираясь на палку, но никогда не принимал помощи. Только став старше, я понял, как трудно ему было принять тот факт, что из сильнейшего воина дед превратился в немощного калеку. Но ни единым жестом или взглядом он никому не позволял понять, что ему тяжело. Даже сидя в инвалидном кресле, он излучал спокойную и уверенную силу главы семьи. В последние годы дед упрямо твердил, что хочет вернуться на остров: родителям пришлось уступить, в конце концов, это ведь дедушка – спорить с ним бесполезно. Они поселились недалеко от замка Утгард, больше сорока лет назад там состоялась одна из первых битв между титанами Марли и людьми острова: отважные герои сложили свои жизни, чтобы спасти Эрена и королеву Хисторию, теперь их имена увековечены в Митре, в зале славы, но за пределами Парадиза о них не знает почти никто. Письмо матери застало меня врасплох, в своей обычной импульсивной манере она писала, чтобы я срочно приезжал и что, возможно, деду остаются считанные дни. Я сорвался тут же, в школе меня отпустили без вопросов — даже спустя тридцать лет после войны имя дедушки было веским аргументом. Скрипит рассохшаяся старая калитка, открывая дорогу в сад, так странно, я был тут этим летом, и повсюду буйным цветом цвели розы и лилии с их одуряющим сладковатым ароматом. Дед обожал их — высаживал каждую весну. А сейчас все кажется таким неухоженным… Нет, не подумайте, сад выглядит отлично, но если бы вы знали моего деда, вы бы поняли, что для него неровно выстриженный газон и пара сорняков уже были страшным запустением. Я злюсь на мать за то, что не написала раньше, знаю, что она не хотела меня беспокоить, но мне даже не нужно входить в дом, чтобы понять — дедушка слег и слег давно. Отец встречает меня у порога, приобнимает за плечи и не говорит ни слова, но по его глазам я вижу — дело плохо. В доме удушливо пахнет какими-то травяными отварами и крепким чаем, мать выходит навстречу с тазиком в руках, торопливо клюет в щеку и говорит: — Молодец, что приехал. Он будет тебе рад. Вся комната залита золотистым осенним светом, и я вижу мелкие пылинки, что переливаются в этом сиянии, воздух движется и живёт. Косые лучи падают на постель, и мне нужно время, чтобы разглядеть дедушку в ворохе подушек и одеял. Он никогда не был крупным мужчиной, но теперь будто усох вдвое и кажется таким крошечным в своей постели, словно не человек вовсе, а восковая кукла. Мне так странно и жутко видеть его таким. Сильнейший воин Парадиза, перед чьей мощью дрожали даже титаны, человек, сразивший звероподобного, ветеран великой войны, сейчас просто тихий умирающий старик. — Габи… пить, — сипит он. — Сейчас, Леви, сейчас, — суетится мать, смачивая его губы влажной тряпицей. — Посмотри, кто к нам приехал. Дед вздрагивает, с усилием приподнимая веки, его взгляд блуждает по комнате в поисках меня, и я вижу, как в единственном глазу за серой мутью пробуждается огонек жизни. — А, это ты, малец. И я, здоровый детина, вдруг снова чувствую себя маленьким мальчиком в коротких шортах, которому дедуля вырезал свистульки из дерева; в горле стоит жгучий ком, а в глаза будто песка насыпали. Он тянет ко мне руку, но сил в нем осталось так мало, что он роняет ее, безвольно свесив с края кровати. Я осторожно присаживаюсь рядом, беру трехпалую родную ладонь — такая сухая и твердая, точно хрупкие осенние прутья. Мне больно смотреть, как жизнь по капле покидает это маленькое тело: черты лица совсем заострились, глаза запали, и каждый вздох даётся ему с трудом. — Черт бы тебя побрал, четырёхглазая, смердишь, как солдатский нужник, — внезапно вопит он, — сколько ты уже не была в душе? Это агония. Дедушка бредит, прошлое и настоящее сплетаются для него воедино. Он то проваливается в тревожное забытье, то вдруг начинает отчитывать кого-то за немытые казармы, вести в атаку свой отряд и убеждать не рисковать собою без нужды. Он говорит с ними, со всеми, о ком я читал в бесчисленных книгах, чьи имена видел высеченными в зале славы, со всеми, о ком он никогда и никому не рассказывал. Заходящее солнце красит комнату в нежно-сиреневый мягкий цвет, дедушка успокаивается и с последним вздохом шепчет мое имя: — Эрвин… — Я здесь, дедуля, я с тобой, — сжимаю крепко его руку, зная, что зовёт он вовсе не меня, а тринадцатого командора разведкорпуса, павшего в 850 году в битве за Шиганшину...