Вальс

Раз-два-три, раз-два-три. — Раз-два-три, Мегуми, — пронзающая рассеченные губы ухмылка, мешающая слюну с кровью. Сила до кончиков пальцев, пульсирующая током и разрывающая, но — не выпустить. Сукуна скалится тварью ночной, собакой бешеной, мешается с тенями и растворяется в лунном свете. Эфемерное ощущение за спиной или сбоку, или — взмах рукой перед самым лицом — насмешка. — Давай же станцуем, Мегуми, — ступнями босыми по стеклу битому, изящество и олицетворение мерзости, грязи всего мира и убожество, сверженное с небес. Плюнуть ему в лицо бы и натравить адских гончих, что готовы даже кормящие руки кусать, не то что — приглашающие в танец. Да кто в своем уме станцует со смертью — Мегуми мотает головой — иллюзия выбора растворяется в рассветных лучах, стирающих тени небрежно, почвы под ногами лишая. Сминая шикигами как мусор бумажный, где за легким движением руки следует уничтожение. Уничтожение — вслед за ними и истерзанный хозяин. Простое условие, танец на костях или остановившееся сердце меж ребер сломанных, но к сожалению — не Фушигуро. — Не игнорируй меня, — просяще тянет слоги и имитирует мольбу двуликий демон, но насмешка ядом сочится из каждой клеточки его проклятого тела. Голос скрипучий, точно доносящийся из сломанной колонки, но сломаны тут лишь надежды на честный бой. Сукуна ведь — синоним бесчестия. Кровавая пелена, накрывшая собой все существо Мегуми; наводит прицел на него и палец на спусковом крючке — бам. Свобода вдребезги точно контракт, скрепленный кровью: горькой, отравленной и несущей трупный яд до слабо бьющегося сердца. Возможно ли ненавидеть его еще сильнее? Раз. — Я держу свои обещания, Мегуми. Сказал, что верну мальца к жизни, значит верну. Но и тебе стоит держать свои обещания. Кусаться и вырываться, скулить от боли или выть от злости — так хочется; он принимает его руку, ненавидя себя как никогда. Обжигающе холодную и сухую, будто жизнью покинутую, и в сущности — ничем от нее Мегуми отличаться не будет. Архаичность вальса в кровавом море скорее ужасает, чем завораживает, но Сукуна лишь смеется легкомысленно и делает реверанс, снизу вверх глядя и шепча что-то губами одними. Их накрывает волнами этими, одежда облегает силуэты, и Сукуна мерзко подшучивает, ведя ладонью по груди Мегуми, задерживаясь напротив сердца. Словно вырвет его вот-вот и так же выкинет в траву, как однажды с Итадори; но что-то подсказывает — скорее сожрет, чтобы больше никому оно не принадлежало. Два. Цикличность движений под хруст костей, ногами в пыль стертых; сочащаяся кровь из лба разбитого, когда перед глазами все плывет и обретает бесформенность ветра свободного. Были бы крылья — подхватил и взлетел. Были бы силы — не попался в ловушку смертельного вальса в объятьях дьявола, чьи губы так и норовят мазнуть по лицу или шее, опаляя дыханием. Безнадобные легкие, но будто в очередную издевку он задействует их, заставляя наполняться кровью. Ведь плоды вкушать после будет Итадори, если ему вернут истерзанное тело. Ведь давиться багряными сгустками и рвотой кровавой на мятых простынях, прижимая колени к груди и оголяя позвонки острые. Проведешь ладонью от шеи до поясницы и вроде откликнется, успокоится немного. Но никогда не впустит в кошмары свои. Сукуна же — запросто. Он сам порождение кошмара и наслаждается этим, как их пародией на нормальные отношения, как глупым шоу, как ситуацией этой абстрактной, надломленной, неправильной. Под руку хватает и льнет лисом хитрым, зная, что оба в его власти — подчиненные; хочешь увидеть друга живым, Фушигуро? Забудь о своих правилах и улыбнись мне ласково. Едва ли в извращенном сознании Сукуны есть предрасположенность хоть к чему-то теплому и доброму. Три. — Ты так плохо танцуешь, Мегуми. Нужно дать тебе пару уроков дополнительно. — Лучше умереть, — но не воспримет ли он это буквально? Двуликость в нем отрицает двусмысленность, воспринимая все прямым и понятным, просящим и жалким. И ничего не стоит прямо сейчас за наглость пробить грудную клетку, придушив тщедушную птицей об клетку бьющуюся жизнь. Игнорирует. Милостиво дает хамить и наступать на ноги, в ответ сдавливая сильнее и пальцы ломая, смешивая адскую симфонию стонов и треска с шипением сквозь стиснутые зубы — демонстрация непокорности. — Итадори даже не ценит тебя так, как ценю я, но якшаешься ты с ним. — Это называется хороший вкус. — Ты сбился с ритма, Мегуми. Впрочем, ты не безднажен, и уверен, — облизывает губы и нарочито подходит так близко, что от ауры его проклятой силы кожа иссыхает точно радиацией задета. — В следующий раз у тебя получится еще лучше. И ответный удар по руке ему лишь капля в море; бабочка, сжигающая крылья о неоновые лампы в ночи. Фушигуро — бабочка чертова. Вот только не он спешит к фонарям, а они к нему. — Следующего раза не будет. — Не испытывай мое терпение, Фушигуро, — и до рвоты — губы его вкуса соли едкой, грязи и гнили, разложение от рта до кончиков пальцев; мимолетные касания, но худшее наказание за одно только рождение в этом мире. Сглатывает подступившую к горлу желчь с кровью, пальцами за спиной складывая печать последнего шикигами. Наивно — ему ломают пальцы в алмазную крошку, заставляя криком пронзить хрустальное зарождающееся утро. — Какой же ты глупый, Фушигуро Мегуми. Тело Итадори оседает на землю с глухим стуком, но сил проверить его не остается. Мегуми вжимается в стену, сливаясь со мхами и плющом, позволяя теням смазать его в глине, скрывая от дразнящего солнца. От этой грязи — не отмыться. Предсмертный танец неуважения к умершим — не забыть. Поцелуй самой смерти в губы искусанные — не простить. Слезы разъедают слизистую глаз ослепляя. Мегуми никогда в жизни больше не хочет просыпаться.