Царские блины

Будильник пиликал мозгодробящей морзянкой, и Серёжа дёрнулся, выныривая из облака тревожных сновидений, которые всегда омрачали ему отдых перед началом очередной рабочей недели. Грандаксинчику бы, как говорил Паша. Говорил и притворно тяжело вздыхал, но что обычным людям антидепрессанты, Паше Пестелю — плюс одна карточка в его обширный каталог пациентов, а потом процент от клиники, выполнение плана и обязательное посещение кабинета психолога, на которые Серёжа был сейчас решительно не способен. Он выбрался из одеяла, аккуратно сдвигая с себя длинные тяжёлые руки спящего Коли, и постарался как мог бесшумно пробраться к двери в коридор и ванную. Карикатурно пригнувшись, сделал шаг, второй — скрипнула половица, и оставленная им позади куча одеял зашевелилась, зашуршала под аккомпанемент стонов и причмокиваний по ещё тёплым простыням рука, не найдя его на месте. — Уже утро? — сквозь дрёму спросил Николай и, пытаясь сморгнуть сон с длинных ресниц, приподнял голову над подушкой. — Доброе утро. Серёжа выпрямился во весь рост, как был голышом, за что и был награждён одобрительным взглядом. Отказываясь просыпаться дальше в свой законный выходной, Николай подвинулся ближе к краю кровати, положил голову на Серёжину подушку и залюбовался тылом продолжающего отступать Серёжи, пока его накачанная голая задница не скрылась за поворотом, а в ванной не зашумел душ, оповещая, что в такое прекрасное утро грех было не поваляться ещё чуть-чуть. В следующий раз встретились уже на кухне. — Не могу поверить, что ты как-то убедил европейских коллег, что Масленица — это такой национальный русский праздник и тебе обязательно в это время надо разрешать отпуск, — дежурно дивился Серёжа. Уже шесть лет вместе — а он всё равно по привычке каждый раз поднимал эту тему. Он стоял прямо перед кофемашиной и смотрел на неё как на противника в битве. Но, как и всегда в шесть утра, понять, что этот агрегат от него хочет и как он может добиться от него бодрящей гущи, получалось с трудом. Николай подошёл со спины, такой же сонный и мягкий, навис над плечом, ткнулся носом в макушку, а потом губами куда-то в пахнущую чистотой и немного гелем для душа кожу за ухом, и, протянув через Серёжу руку, щёлкнул на самую большую кнопку по центру автомата. Противно зажужжала встроенная кофемолка. — Жалко, что ты оделся, — кивнув на полотенце, опоясывающее Серёжины бёдра, прокомментировал Николай ему в затылок и вернулся к плите. Масленицу полагалось встречать блинами на завтрак. Они вообще уважали традиции. В идеальные блинчики по бабушкиному рецепту обязательно входила сметана и немного зелени. Ингредиенты уже ждали его на столе — обязательно комнатной температуры! Это он помнил с детства, так учила его великая бабушка, в этом таилась особая масленичная магия — или обычная школьная физика, смотря под каким углом посмотреть. Взбив яйца венчиком и подмешав туда соль и сахар, Николай добавил в миску немного молока и перемешал массу до однородности. Перемешивать продукты руками было ещё одной бабкиной затеей, в миксеры она не верила, хотя в её время их делали куда крепче, чем сейчас. — Это так забавно, я про твою бабушку книжки в школе читал. А теперь вот ты у меня на кухне про неё бормочешь, — послышался голос из-за спины. Николай от удивления обернулся, забыл о мерном стаканчике муки в руках, слегка рассыпав её себе на грудь и испачкав фартук. Правда, что ли, бормотал? Тяжело приходится внукам великих. Сначала бабушка летит первой женщиной в космос, а потом возлюбленные внуков припоминают им про неё и про учебники, стоя практически раздетыми посреди кухни. Понимающей улыбкой отвечая на его изумлённый взгляд, Серёжа оторвался наконец от кофемашины и пересёк кухню, метя чётко в стоящую у обеденного стола табуретку, чтобы занять по праву принадлежащее ему зрительское место главного ценителя кулинарных талантов Николая. При ходьбе длинное мокрое полотенце, которое до этого держалось на каком-то хитром узле и честном слове, расхлесталось, сползая с каждым шагом всё ниже и ниже и являя миру (в лице Николая) круглые коленки, бёдра, кусочек столь желанных ягодиц. Серёжа недовольно перехватил полотенце одной рукой, в другой крепко сжимая чашку с заветным кофе. — Да брось ты его, — как всегда неловко пошутил Николай, подчинившись порыву и убаюканный таким тихим и домашним ритмом этого раннего утра. — Все свои же. Он отвернулся, начав потихоньку добавлять наконец муку, просеивая её перед этим через ситечко, чтобы избавиться от комков и насытить тесто кислородом. Звук упавшей на напольную плитку влажной ткани он распознал не сразу, но это мягкое падение разрушило концентрацию и заставило снова обернуться. Как ни в чём не бывало Серёжа сидел верхом на табурете — совсем без одежды! Пил свой крепкий кофе и над чем-то тихонько смеялся, залипая в твиттере (вредное влияние Бестужева-Рюмина, опять). Он был очень голый и очень красивый. Николай почувствовал, как против своей воли краснеет, как зарождается внутри жадное, собственническое, хоть Серёжа и так принадлежал ему и они принадлежали друг другу, но чувство было по-прежнему острое, будто в первый раз. Он попытался запомнить его сейчас таким — свободным, домашним, уверенным в присутствии чужого человека (да, всё ещё), без защиты своих мундиров и масок — пускай и искренних, и чистосердечных масок очень хорошего и правильного человека, но которые он не снимал, кажется, даже во сне. Сейчас Серёжа позволил себе просто расслабиться, оставшись совершенно беззащитным, и по собственной воле делил с Николаем эту кухню и это сизое утро. Вот уже шесть лет. Жужжание миксера возвестило о том, что тесто было совсем готово (работать руками — это хорошо, но современный агрегат, способный делать 220 оборотов в минуту, — лучше) и можно было приступать к, собственно, блинчикам. За это время они с Серёжей уже успели обменяться несколькими взглядами через плечо, ведя молчаливые и понятные только им разговоры. — Обычно это просто бывает наоборот, — вслух и совершенно невпопад заметил Николай, будто продолжая их безмолвный разговор. Кто-то готовит в одном фартуке… а кто-то наблюдает? Ведь так обычно фантазируют? — Я не буду против, если ты тоже снимешь то, что у тебя там под фартуком, — неожиданно вскочив и прижавшись к нему со спины, промурлыкал Серёжа. Николай поёжился, то ли от близости, то ли мысленно представив эту картину. Неловко. — Ты чего с места поднялся, кофе кончился? — раскусил он Серёжин манёвр. Серёжа утвердительно промычал, потёрся носом о Колину спину через майку и, тяжело вздохнув, вернулся к кофемашине. Следы его прикосновений свербили где-то под лопаткой, хотя на самом деле он до него и не дотронулся-то толком. Мешала клятая майка, и клятые традиции, и его трижды клятая неспособность совершать нечто спонтанное. Николай вздохнул, сам не осознавая, что невольно вторит Серёже в этом печальном звуке, и принялся через голову и завязки на фартуке стягивать с себя майку, затем распустил пояс домашних брюк, оставив их валяться рядом на полу. Серёжа одобрительно присвистнул и вернулся к своей роли восторженного наблюдателя. — Ты со сметаной или так? Серёж, достань селёдку из холодильника. — Привычные движения давались легко: налил тесто на сковородку, одновременно вращая её по кругу, повторил со второй сковородкой, уже нагревшейся рядом, вернулся к первой и перевернул сверкающий золотистым боком блинчик специальной лопаточкой. Этот нехитрый алгоритм нужно было повторять, пока стопка блинов не вырастет, а кухню не заполнит божественный аромат свежеиспечённого теста. Пока руки его были заняты, а рот как ни в чём не бывало поддерживал ниочёмную беседу с Серёжей, мозг не прекращал думать. Серёжа был идеальный во всём, а он, нескладный, слишком высокий и тощий на его фоне, мог только мечтать, чтобы ему соответствовать. Чувство было неприятное. Сердцем вроде понимал, что Серёже должно всё нравиться, но гордость всё равно шептала, как и где именно он не дотягивает. Николай держал спину очень прямо, будто доску проглотил, как дразнили в детстве, и изо всех сил пытался не подавать виду, что это он сейчас стоит, голый и глупый в одном кухонном фартуке и печёт блины, хотя у самого от дискомфорта поджимались пальцы на ногах и по лодыжкам гулял воображаемый сквозняк, которого минуту назад здесь ещё не было, топили в их доме всегда на славу. — Я с работы отпросился, — сказал вдруг Серёжа. — И чайник поставил. Ну всё равно вечером к моим ехать пораньше. — Как же Бестужев-Рюмин без тебя? Ещё и в понедельник? — А я ему фотку послал… с блинами, — отхлебнув из кружки (это была уже третья?), Серёжа продолжил: — Мишаня разумный человек, всё понять должен, что я никак не могу уйти, не поблагодарив как следует повара. Как раз закончив колдовать над плитой и сковородками, Николай вновь обернулся на его голос. Громко клацнула о стол тарелка с блинами, а Серёжа вновь оказался ближе, чем он думал. Притянул за затылок, наклонил к себе пониже, впился губами, и Николай потерялся, растворился в нём, охнул — от боли, от любви, и ответил ему без промедления, оплетая руками. Кухня вроде немаленькая была, а избежать его внимания, взглядов и рук было никак нельзя. Без мешающей прикосновениям и поцелуям одежды (фартук не в счёт, с ним Серёжа управился в два счёта) принимать благодарности было действительно удобно, а традиционные блины были вкусными, даже слегка остыв. Традиции традициям рознь, и они никогда не был против того, чтобы создавать свои собственные.