грех номер шесть — luxuria

      — липкая. неприятное ощущение, — тарталья развёл указательный и средний пальцы в стороны, наблюдая за блестящей струной молочно-янтарной смолы, растягивающейся вслед движениям. смолистая радужка глаз напротив — липко — приятно. тарталья растирает смолу между пальцами — задумчиво, вожделенно; резким движением проводит ими по закостенелой коре многолетнего дуба, заносит руку, позволяя водному клинку материализоваться в белеющей от нарастающего напряжения кисти. — сяншэн, — лукаво-невинно растягивает губы — в микротрещинках, суховато-нежные — в улыбке. — позвольте мне победить вас на фоне заходящего солнца.

грех номер один: suberbia — гордыня.

      битва с мораксом всякий раз будоражила в тарталье детский восторг, вздымая узел нетерпеливости, завязанный где-то внизу живота, вверх по желудку до саднящего кома в горле. лениво уворачиваясь от напористых рывков наконечника копья, он вожделенно фокусировал взгляд на напряжённом лице чжун ли — доступном в сокращающемся до непозволительной близости и далёком до огорчённого выдоха расстоянии — одновременно.       — ну же, сяншэн, не сдерживайтесь! — тарталья коротко и звонко хохочет, режущим слух движением вбивая клинок в каменную гладь, в которую мгновение назад вжималось чужое плечо — до содрогания камня, до прорубания бессмертной материи в белёсую мелкую крошку; воображение аякса будоражит возможность ранить моракса до — золотистой густой смолы — хрипло-кровавого кашля.       — если вам удастся одержать победу — вас ждут несметные богатства и бесконечные смертные желания, которые я с радостью исполню и о которых, пожалуй, вы не могли и мечтать, — тарталья выгибается под свистом рвущего воздушное полотно копья, замыкающего своё пике вхождением в ствол дерева по четверть древка.

грех номер два: avaritia — алчность.

      движения тартальи не лишены пафоса и изящества несмотря на грубость выбранного оружия и неординарность стиля боя; про себя чжун ли отмечает, что аякс — несомненно творческий человек, вдевающий тетиву вдохновения в наспех сточенный несуразный лук.       — монштадские вина вам по душе, сяншэн? они уже ваши, — чайльд подначивал, дразнил, лелеял чужую гордость, одновременно посягая на неё смертным высокомерием. — или, быть может, элитные блюда средиземных культур, на которые — какая жалость! — у вас не хватает финансов?

грех номер три: gula — чревоугодие.

      тарталья скользит по влажной серебристой траве, находя опору вжимающимся каблуком сапога в рыхлой земле — зрачки сужаются, утопая в хлещущих волнах прохлады и безумства — беспредельное счастье от саднящей боли в голенях, рубящих ударов по плечам, рассекающих незащищённые участки кожи от плечевой кости прямиком до ложбинки крепления ключиц.       — я восхищён вашим достойным молчанием, моракс, — восклицает театрально-восторженно, не успевая наигранно поаплодировать выдержке чжун ли, вновь будучи вынужденным уклониться от хлёстких ударов калейдоскопа геоэлементов. — или вы всё же язык проглотили?       грубым порывистым движением тарталья дёргает полу пиджака в сторону, срывая сцепление пуговиц — диафрагма сотрясается от напряжения, пресс судорожно напрягается — бисер пота собирается в крупные капли, прослеживающие путь от грудины до впадины пупка; глаз бога требовательно переливается синевой, ударяясь о пряжку ремня с характерным жалобно-злобным лязгом. архонт предпочитает не отвлекаться на мелочи — и всё же на застывший во временной смоле миг фокусирует взгляд на вздрагивающем в оковах напряжения торсе. поблажка, передышка — нельзя: и тарталья прекрасно знает, занося режущий клинок над дрожащим кадыком архонта.       тарталья судорожно выдыхает в переливающийся в напряжении воздух, переставая ощущать незащищённой спиной опору и сбиваясь с равновесия — чжун ли знает не хуже, выбивая коленом из грудины разочарованный скулёж.       — я завидую вашей выдержке, моракс, — аякс бессменно улыбается, сплёвывая тягучую кровавую субстанцию в сторону вбитого в землю копья рядом с разметавшимися спутанными волосами. — я завидую вам, моракс.

грех номер четыре: invidia — зависть.

      чжун ли сбивается со счёта согрешений порождённого бездной мальчишки, в гневе — боже, ira: номер пять — втискивая крепкое колено в пространство между рёбрами, наблюдая за кривящимся от давящей боли лицом; за вибрирующим от напряжения кадыком, за мазками крови у носогубной впадинки, у острого подбородка, у очерченных скул и мочки уха с крепко зацепленной за неё серьгой — большим пальцем небрежно растирает кровь по лицу, словно рисуя багровеющей тушью по бледной канве; шершаво, заскорузло — тарталья жалобно мычит, ловя зубами огрубевшую ткань и запрокидывая голову, стягивая неподатливую перчатку с занесённой кисти руки.       — вы вновь победили, сяншэн. вы же не думаете, что это конец?       чжун ли кусается больно, продавливая нижнюю губу зубами: беспардонно слизывает с дёсен привкус манящего железа, трётся шероховатым языком о приятную скользкость чужого — тарталья трётся о прочность хлопка чёрных узких брюк, вжимаясь настолько плотно, насколько хватает неослабевающее давление колена в грудину; его руки — не мягко, не нежно, не как в дешёвой бульварной беллетристике — вжимают в охладевающую, лишённую тепла вечернего солнца землю. незафиксированные ноги жалко елозят по скользкой траве, вслепую ища опоры — язык напористо вжимает голову в холодную поверхность. тарталья сдавленно мычит в тёплую горечь чужого рта, не имея возможности синхронно отвечать грубости и поспешности поцелуя. давление коленом постепенно ослабевает — чайльд дразнит, издевается, удовлетворённо выдыхая, едва касаясь кончиком языка края зубов моракса — чайльд насмехается; сводит немеющие кисти рук, переплетая тонкие пальцы, выгибается в пояснице, остервенело толкаясь теснящимся в брюках возбуждением в чужое бедро.       разрывным осколком в сознании чжун ли проносится мысль — чайльд действительно играется, издевается, безбожно дразнит, вкладывая в каждое движение и пошлый всхлип наигранность — моракс хрипло рычит, вжимаясь всем весом в податливое тело, царапая оголённый живот обтянутым грубой тканью членом.       тарталья тянет — по-блядски, безбожно, чёрт бы его побрал — на выдохе нетерпеливый стон, замыкая его на низкой тесситуре голоса.

грех номер шесть: luxuria — похоть.

      но чжун ли сбился со счёта возмутительных согрешений.       безобразно-прекрасное тело под ним — вьётся, натягивается до предела; чжун ли вспоминает в красках — как хитрая тетива натягивается, полностью зависимая от рук хозяина, под давлением скрипящего дерева стрелы; он разводит его ноги в стороны — коленные чашечки кажутся нелепо большими на фоне общей худобы длинных ног — за поясницу притягивает тарталью ближе: до хруста в суставах и дикого вожделения — чайльд стонет в плечо, чайльд дышит до опустошения лимита лёгких; чайльд кусается — кстати, тоже больно, по слогам хрипя какую-то еретическую мольбу.       мораксу не нужно вслушиваться в чужое сипение — не нужно читать по губам — чтобы затем услышать дрожащий удовлетворённый выдох после ослабления пуговиц на поясе; архонт думает, что чайльд намеренно носит брюки с низкой посадкой; чжун ли думает, что чайльд создан для идеального секса так же, как для идеальной битвы — тянет рваными движениями одежду вниз, пока его шею пошло вылизывают, высушивая липкую влагу тёплым дыханием.       чжун ли любит произведения искусства: живопись или скульптура — изящество линий и плавность изгибов, причудливый градиент перелива света в тени и наоборот; чжун ли любит тело аякса несмотря на всю его несуразность и резкость, противоречащую округлой пластике скульптурных мировых традиций. чжун ли любит, что непропорциональное рафинированное тело под ним с трепетным вожделением отзывается на навязчивые касания в отличие от молчаливого музейного камня, застывшего в непоколебимом величии. тарталья целуется неумело и наивно-влюблённо, переходя на взводе хрупко-стеклянную грань животного желания и необходимости беспрекословного подчинения его себе — себя.       внутри аякса горячо и прекрасно — грешно и прекрасно, — когда он судорожно и не в такт движениям насаживается на пальцы, откликаясь шумным дыханием в чужое плечо во время грубых сгибаний фаланг в пульсирующем нутре. чайльд задыхается, проигрывая и одновременно искупляя все собранные за промежуток кратковременной битвы грехи — гордость и самолюбие разбиваются в режущую крошку — когда плавным рывком моракс входит на четверть; чревоугодие — когда наполняет его изнутри, протолкнувшись до основания; алчность — когда просит больше и получает в сотни раз больше; зависть — когда моракс теряет многовековую выдержку и выкладывается только для него одного.       чжун ли трахается восхитительно — удивительно, учитывая закоренелость и консервативность взглядов; целует соединённые в созвездия веснушки на ключицах и груди, рваными мазками — в приподнятый уголок губ; пальцами держит крепко за бёдра, приподнимая их и усиленнее вторгаясь в обмякающее в перерывах тело. моракс ненавидит тарталью всего и без остатка — и тем сильнее любит, насыщаясь каждым рваным, расходящимся словно тканью по шву стоном. чайльд остервенело водит рукой по члену, теряясь в наэлектризованных предоргазменных вспышках, теряясь в сбитом ритме и пустоте сознания — вжимается в чужой торс, цепляясь уздечкой за напряжённую кожу пресса — теряется.       с жадным желанием моракс наполняет его с благодарным трепетом, с жаром в сердце и голове, весь и без остатка — аякс кончает, зажатый чужим туловищем. аякс кончает битву, будучи в который раз побеждённым и проигравшим — несоизмеримо сложно признаться себе в том, что это доставляет насильственное удовольствие, приобретшее наркотический эффект: больше, чаще проигрывать архонту, но к каждой битве готовясь с ученическим усердием, не исключая возможности выигрыша в образе подмятого под себя моракса. с плотоядным удовлетворением тарталья кусает архонта в плечо — несильно, устало, расслабленно, наконец позволяя чужому члену выйти из своего тела. чжун ли мягко целует аякса в уголок века, говорит медленно и размеренно, заставляя тарталью выгнуть бровь в безмолвном изумлении и ощутить болезненно сжавшийся узел в районе диафрагмы — приятно до боли, больно до приятных покалываниях в пальцах ног:       — ты ленишься, чайльд. ты недостаточно стараешься, чтобы одолеть меня, аякс.

грех номер семь: acedia — лень.