Серёженька

— Накапай мне капель, Олежа, или прямо тут лягу и буду лежать. И никуда не выйду. — Ну что ты опять начинаешь, Сергей! Договаривались же с тобой, ты обещал не истерить… — Я ложусь, Олежа. — Сергей, ты взрослый человек… — Я лег. Опустившийся на диван Разумовский картинно прикрыл ладонью глаза. Олег, поклявшийся не реагировать больше на его выходки, вытащил из бара спрятанный за вискарем и коньяком бутылёк с успокоительным, отсчитал двадцать капель, плеснул в стакан воды из графина и протянул страдальцу. Страдалец выпил капли и вернул стакан, как всегда задерживаясь пальцами на его руке. Вся эта шляпа началась сразу, как только Волков заступил на должность личного телохранителя своего детдомовского товарища, ныне миллиардера, многочегооснователя и акционера, эксцентрика и филантропа Сергея Разумовского, которого знал всегда как человека большого ума, силы воли и смекалки. Кто же мог подумать, что на самом деле внутри этой акулы живет параноик. — Легче? — поинтересовался Олег, когда Разумовский поднялся и подошел к зеркалу, чтобы поправить пиджак. — Не очень. Но лучше. Олежа, а если я забуду речь? А если журналисты опять начнут давить на мое прошлое? Олег хотел повторить, что Разумовский взрослая, прошедшая через многие тяготы и лишения, сформировавшаяся, цельная личность, но заметил, что руки у этой личности трясутся. Вздохнув, он подошел к Сергею, положил ладони на его плечи, и, глядя в отражение, твердо проговорил: — Серёженька, ты по натуре победитель. — Кошка драная. Из подворотни. Вот я кто. — Нет, Серёженька, слушай меня. Ты — львица, ты королева, тигрица, ты там всех сожжешь. Жги, Серёженька, у тебя все получится! Волков уже успел убедиться, что лучше, чем это, ничего не работает, и пользовался подобным методом приободрения только в крайних случаях, как сейчас. Чтоб Сергей не привыкал, да и не вязались эти сеансы психотерапии с образом телохранителя. Как и ожидалось, со своей спонсорской речью на открытии очередного проекта, направленного на благоустройство Питера, Разумовский выступил на все сто, не придраться, хотя и забыл половину заготовленного, но об этом знал только Олег, который ее помогал составлять накануне. Потом был фуршет, на котором Сергей доколёбывался до депутата с ядовитыми шуточками, отчего Волкову пришлось внутренне напрячься, потому что депутат багровел от злости, как младенец с расстройством желудка и так же, как младенец, мог сделать нехорошее; потом Сереже после фуршета захотелось покататься по ночному Питеру, и они колесили по улицам, пока он не уснул на плече у Волкова. Спящий Серёжа был сама невинность — его хотелось защитить ото всех, от себя в том числе, от своих блудливых грязных мыслей, где Олег брал его силой. Потому что добровольно Разумовский ему не отдастся никогда, а рушить его доверие своими желаниями не хотелось. Сергей видел в нем не только свою защиту, но и лучшего — единственного — друга. Разумовский просыпаться не хотел, его пришлось нести в спальню на руках и укладывать, как маленького. Не сумев побороть эмоции, Волков погладил гладкие рыжие волосы, посидел на краю постели и ушел к себе. Планировал выпить и тоже лечь спать, но спустя час этажом выше хлопнула дверь, и эхо от хлопка прокатилось по спине холодком. Волков не успел подойти к двери, как за ней прозвучало хрипловатое: — Олежа, открой. — Бля, — шепнул Волков, прикрывая глаза и все еще не веря, что спать он уложил Сереженьку, а проснулась рыжая тварина. Прокашлявшись, он громко произнес: — Сергей, уже поздно, иди спи. Нам рано вставать завтра. — Олежа, открой. Или я сам войду. — Сергей, ты взрослый человек, должен понимать, что я устал и хочу спать. Чего и тебе советую. Спокойной ночи. За дверью было тихо. Волков прислушался, не замечая, что задерживает дыхание. — Ну Олежа, — протянули с придыханием, отчего вместе с волосками на спине приподнялся и член. — Ну пусти. Пожалуйста. — Нет, Сергей. Уходи. Не делай ерунды. — Олеженька. Хочу к тебе. Пожалуйста. — Сергей… Бля-я-я, — простонал Волков, когда ручка провернулась по оси и на пол коридора с другой стороны посыпались крепившие ее детали. — Послушай, мы же с тобой договаривались… Ручка, выдранная с болтиками, отвалилась, и дверь, выбитая с ноги, долбанулась о стену и жалобно заскрипела петлями. Тварина преодолела расстояние до кровати, где Волков лежал с книгой, в секунды, оседлала его бедра и прижалась грудью к груди. Расстегнутая рубашка держалась на худых плечах разве что чудом. Штанов на тварине не имелось, — вторая личность Разумовского отличалась тягой к эксгибиционизму — и Волков застонал от того, как потерся о него член Сергея. Хотя в такие моменты он называл его рыжей твариной, не принимающей никаких других желаний, кроме своих собственных. Тварина могла появляться раз в месяц, иногда чаще, если Разумовского что-то всерьез выматывало или злило, и каждый раз скреблась к Олегу, который зарекся пускать ее. Потому что начинал привыкать. Только как тут откажешь, когда сам прилип губами к родинке за ухом и приподнял бедра навстречу алчным, цепким пальцам. — Мы же договаривались с тобой… — сделал попытку остановить происходящее Волков, но был заткнут языком. Длинным и шершавым, кошачьим, царапающим небо, десны, внутреннюю сторону губ. Как будто Волкова не целовали, а пытали им. — Выеби меня, Олежа, — язык, кажется, был почти в горле. — Выеби, чтоб я башкой сильнее поехал. Тварина как бы между делом сунула ему в руку тубу с прохладным гелем внутри — смазку. Туба была пустая наполовину. Правильно, не первый же раз приходит… Олег, рассвирепев, попытался высвободиться, но навалились на него крепко, с расчетом, что если он будет выкручиваться, то больно сделает только себе. — Пусти ты! — сдался Волков, ощущая себя непривычно беспомощным. — Дай повернуться. Пока он боролся со смазкой, Сережа тоже повернулся, прополз вперед на кровати, выгнулся и расставил ноги. Волков шлепнул мокрой ладонью по подставленным яйцам и вогнал в задницу несколько пальцев разом: — Сука ты рыжая, когда уже отстанешь от меня! — Не лукавь, Олежа, — выдохнул на стоне тот. — Плакать будешь, если я отстану. Скулить будешь у меня в кабинете, а я тебе уже не дам. — Еще как дашь. — По харе по твоей разве. И дурак бы понял, что тварина нарывалась специально — злой Олег был несдержан и резок, вжимал его в постель всем весом и силу не нормировал. У Разумовского, с его, как могло показаться на первый взгляд, плоской задницей, имелись выразительные ямки на пояснице и гибкая спина, отчего они проступали еще заметнее. От их вида у Волкова сносило крышу на раз-два. На раз он еще смотрел на них, а на два уже растягивал узкую, тугую дырку своим членом. Звенели шлепки — с рыжей твариной Олег никогда не любезничал. Они оба это не любили. Гораздо приятнее было дергать спутанные патлы назад, задирая голову, и с удовольствием оставлять горящие следы от ладони на ягодице, а потом сдавливать горло до хрипа и сдерживать свою разрядку, когда член обхватывало сильнее и туже. Некоторое время после первого оргазма тварина лежала спокойно, и трахать ее было — райское наслаждение, но следом шел адский ад: к концу первого захода член Волкова начинал болеть от напора и силы фрикций. На втором заходе вторая личность Разумовского, оседлав его, выдаивала досуха. Олег лежал на полу у кровати, с которой его скинули, гладил закинутую на себя длинную ногу Сережи и чувствовал, что если так и продолжится, то он может наделать глупостей. Например, не сдержаться в присутствии другого Разумовского. Серёженьки. — В следующий раз я тебя прикую к батарее, — пообещал он. — Так даже интереснее, — прозвучало в ответ довольным урчанием. — Целый квест. К завтраку Сергей вышел помятый и с красными глазами. — У меня синяки по всему телу, — произнес он укоризненно. — И жопа болит. — Ты вчера с лестницы пьяный упал, — отозвался Волков с готовностью. — Не помнишь? — Нет… Ничего не помню. Олежа, а что с твоей дверью? Я проходил, а она… — Ключ потерял, когда вчера тебя до дома тащил. Пришлось выламывать. Сегодня закажу новую. — Ты же в прошлом месяце ключи терял. И странно, у меня тогда так же жопа болела. — Тогда ты пьяный в фонтан упал. Сережа, пора завязывать с алкоголем, ты взрослый человек! Разумовский согласно угукал и ни капли не протестовал, почесывая шею. Когда он отнял руку, Волков уставился на бордовый засос и вздохнул. Когда-нибудь у него закончатся все отмазки.