Люди, ставшие телами

      Повинность добровольцев красного креста включает в себя исключительно широкий спектр обязанностей, чтобы пренебрегать или брезговать. Уважаемая всем сестринством, молодая идеалистка Эмма до конца своей несчастной участи прямодушно любила повторять нам: «на войне, зачастую мы спасаем не жизни, мы спасаем человеческое существование, которое так небрежно погребается холодной грязью беспредельного военного фронта».       Она была задорной воодушивительницей, причудливой музой, чьи пропитанные искренней верой речи невольно навязывались каждому. В связи с этим, для меня не было ничего удивительно в том, что её слова пустым обликом на протяжение многих месяцев так и продолжали всплывать в моей памяти. До определенного момента я была слишком скептична и закрыта, чтобы переосмыслить их безоговорочную истину.       Впервые пересмотреть собственные убеждения мне предстояло при осмотре южной линии фронта. Чертовски красочная местность в тумане разлагающейся вони туловищ спустя прекращения семидневного обстрела.       – Чертов командир, – озлобленно харкнула в сторону статная фигура женщины, вытягивая из кармана грязного фартука потрепанную сигарету.       – Они… – с не таким заметным в незаконченной фразе восточным акцентом прервала мысль самая младшая из нашей группы сестра.       – Да, – подхватила размышления с перепачканным под цвет смолы лицом зрелая дама, выдыхая дымку дешевого табака. — Они с самого начала знали, что никому не выжить, вот и устроили цирк с оттягиванием разрешение для нас на три дополнительных дня.       – О Господи, – не сдержала трепетного вдоха та же юная девушка, прильнув сердцем к единственной известной ей молитве. Слева от нее, в уединение одинокого дуба, перекрестилась такая же краснощекая, но молчаливая монашка.       – Пожалуй, – я примирительно глянула на вязкое болото под не по размеру большими сапогами, делая шаг вперед, – пойду первой.       – Бель… – с материнской нежностью и солдатской покорностью смирилась с моим решением та самая на вид грубая женщина с сигаретой между желтоватых зубов. – Эй, ты! – неуважительно отозвалась Фелиция. – Да ты, Йоонст или как тебя там? Раз уж притащился с нами, то молчаливо ступай следом за ней, – сочувственно растаяла к концу фразы говорящая.       У меня не было ни капли намерения оголять свою искренность перед другими. Меня знали, как решительную и сдержанную Бель. Но должна признать, что в тот раз, несмотря на свою инициативность, я звучала совершенно неубедительно. Необъяснимо острая тоска пекла глаза и раздирала грудь. И без указаний, последовавший бы за мной Йоонст понимающей тенью сопровождал каждый мой неровный шаг.       Буквально на расстоянии первых пятидесяти метров под подошвой хрустнула первая попавшая нам часть человеческого тела. Место работы обрело предо мной четкое очертание. Сотни тел и ни одной просьбы о помощи. Не имея необходимости лечить, наша должность обретала чисто собирательский характер. Истерзанные работой женские руки медицинских сестёр бегали вдоль тел не в поисках ранений, а обыкновенной материальной наживы. Медикаменты, бинты, монеты – всё что понадобиться живым.       Обпачкавши одеяние смешанной с кровью грязью и уже обыскав десяток тел, мы продвигались к центру. Перед глазами на сохранившихся, но зачастую скрученных, шеях так и мелькали подписанные именами медальоны. Помню, это было первое, что привлекло мое внимание в том теле. Его поза не отличалась искусственностью изгибов, как у других солдат в той же форме. Уцелевший в костях труп обладал ужасающим спокойствием в выражение лица. А под его расстёгнутыми пуговицами рубашки не оказалось ни малейшего упоминания о личности. Неопознанный и безликий, таким предстал передо мной в прошлом пехотинец, при котором не нашлось ничегошеньки ценного, кроме формы, которую по уставу в любом случае пришлось бы изъять.       Мое состояние и обстоятельства сложились тем самым иррациональным образом, которое и привело к случайной находке внутри подшитого кармана у груди. Не дожидаясь позволения упокоенной души, и взбешенная попытками Йоонста мне помочь, я разорвала самый небрежный шов.       Подбирая выпавшую бумажку, я была в бешенстве от реальности, от работы и жизни, в эту минуту как такой, даже не представляя какую судьбу пришлось по высшему замыслу воплотить двум людям на помятом фотоснимке.       Черно-белое изображение вырисовывало портрет двух мужских лиц, так крепко прижатыми друг к другу взглядом. Разглядывая их глаза, я ощутила необъяснимый жар щек, который испытываешь, разорвав чью-то крайней степени интимность. Уголки губ каждого из них поднялись в загадочной нежности и умиротворении, часть из которых и сейчас вырисовывалась на лице мертвого.       Мои руки задрожали в осознании, когда я продолжала пробегать мыслями по всему гарнизону. Все лежащие вокруг тела, это люди, которые были вынуждены так нелепо завершить собственную историю. Все они, дышали, смотрели на одно небо, улыбались и любили. Любили так, как не сможет передать ни одно фото.

***

      Импровизированную комнату, стены которой при менее сильном креплении с легкостью разносилось бы ветром, освещал неравномерно теплый свет небольшой, подвешенной к верху электрической лампы. Чрезвычайно малое пространство для пребывания внутри объяснялось огромным количеством различных коробок. Отчетливый запах свежей древесины перемешался с ароматом активных телодвижений. Согнутые тени отчетливо сливались в одну.       Отдаленное эхо песен и голосов не прерывалось ничем, а вот шуршание тканей отчетливо нарушалось глубокими вздохами. Ловино крепче прижимался к груди Антонио своей. У них было немного времени, и редкая возможность пошло покачивать ножки деревянного стула под своим весом.       Сухие пальцы рук небрежно пытались утихомирить открытый стон растрепанного шатена, чьи оголенные бедра продолжали поддаваться каждому шлепку. Антонио восхищался всякой наивной попыткой Ловино замолчать, обхватывая подушечки губ зубами. Тело напоминало хаотичное течение лавы, которое словно в песочных часах переливалось с одной сторону в другую. Блеск зеленых глаз сверкал в счастливых мыслях про обладание моментом. Антонио не сдерживал улыбку, улавливая каждую новую складку на лице любимого человека. От такой сосредоточенности Ловино тихо смеялся в шею, продолжая тяжело выдыхать.       В этой чужой войне им чертовски не хватало друг друга.       Девятнадцатилетний Ловино попал в дивизию пехотинского отряда во время проведения второй очистки мирного населения. Слепо поставленный штамп поверх надписи «биологический» на университетских документах определил судьбу отныне зачисленного в ряды армии молодого студента. Его мирная жизнь осталась позади так же быстро, как и проведенный в ночи по общежительским помещениям рейд.       Антонио добровольно встал в ряды армейского объединения еще задолго до начала кровавых межнациональных кампаний. Оказавшись человеком вольности и жертвой романтизированной пропаганды, он слепо игнорировал границу между землей и небом, на место гражданской жизни выбирая профессиональное обучение в летном училище. Они встретились на второй год боевых сражений не менее случайно, нежели их руки в будущих соприкосновениях. Они жили друг другом не больше, чем-то позволяло чистой юношеское сердце и взрывы обстрелов. Они обманывали друг друга так, как того хотела голодная война.       Туман раннего утра и противная роса морозом окутывала сознание. Воспоминания о мирно спящем в ладонях лице – единственное что заставляло выдыхать живой пар из легких. Антонио стоял в окружение крошечного командирского попечения перед переданным ему в распоряжение летательным аппаратом. Его зеленые глаза с неподдельной опаской очерчивали железный корпус, как один из хороших знакомых наивно предложил потрепанную временем сигарету. Они оба знали, что Антонио не курит.       – Командир отдал приказ о начале операции, – поймал кивок далеко стоящего офицера другой.       – Начинаю осуществление операции, – с гордо поднятой головой отдал честь Антонио, начиная посадку.       Его последний шаг предупредительно остановило ощущение на себе пленительно настойчивого взгляда. Он обернулась на оглушительный немой звук со стороны. От знакомого силуэта в груди пробежал удушливый жар. Антонио по-детски добродушно расплылся в такой любимой Ловино улыбки. Он облизнул нижнюю губу, ненароком опуская взгляд вниз к собственной ладони. Та подбодряющее махнула в жесте недолгого прощания. Антонио чувствовал, как тревожно улыбается чужое сердце ему в ответ.       – Что ты скажешь мне, как только я вернусь?       Ловино тихо засмеялся, кладя свою ладонь поверх красной щеки спрашивающего.       – Давай сбежим?       Антонио громко засмеялся, несильно получая за это по плечу.       – Хорошо, давай, – крепче обхватил талию самого по себе худого тела он.       – Мы что-то придумаем, как только я вернусь.       – Я буду ждать тебя, Антонио, – с улыбкой поправил растрепанные пряди волос прижимающийся от недостатка всей нежности Ловино.       – Я люблю тебя, – тихо шептал на ухо удерживающий за тонкими стенками груди, уничтожающую любую надежду, бурю Тонио.       В ушах звонко отдавалось эхо обратного отсчета до начала полета. В кабине играла громкая симфония механизмов. На сцене мелькали работающие показатели. Вакуум насыщался запахом противной утренней росы. Чудо летательной инженерии быстро отдалялось от земной жизни, но находящийся в этой чуде-машине Антонио – нет. Среди однообразности окружающей атмосферы из высокого давления и водяного конденсата, мысли предательски стали отравлять тело.       Командир отряда вызвал его за двадцать минут до объявления начала общего ужина. Под его руками на различных клочках бумаги хаотично разбегались буквы, в конце концов складывая порядок из текста указаний, обращений и расписаний. Неприятный взгляд скользкого за своей натурой человека презрительно считывал каждое телодвижение читающего документ Антонио.       – Ну и что? – скривился мужчина, разглядывая растерянное лицо подчиненного. – Приятно читать? – воспользовался обескураживающим состоянием тот, продолжая давить. – Думаешь мне приятно было получать это от вышестоящего начальства? – перешел на повышенный тон командир, дополнительно использовав для эффекта удар по столу. – Подрыв общественной морали и нравственности! Та ты хотя бы знаешь, что за такое нас всех ждет? Такое непотребство и это под моим попечением!       – Разрешите поинтересоваться, что вы ответили на подобное заявление, командир? – сдержанно сглотнул слюну, взвинченный последними словами перед глазами Антонио.       – Ха! Что я ответил? – откинулся на стуле уж очень довольный своим превосходством тот, медленно прикуривая совершенно новую на вид сигарету. – От меня ждут решительных действий, а не слов, солдат. Что я ответил? Ха-ха. – он открыл верхнюю тумбу доставая оттуда еще одну бумагу. – На, читай.       Это был документ куда информативнее, с большим количеством координат и черчение. Замечая еще одну яркую смену настроения темная ухмылка командира стала лишь удовлетворённо шире.       – Разрешите возразить, командир. Вы же знаете, что я военный летчик третьего класса. В моей квалификации нет необходимых навыков. Эта операция… это-! – осознал лукавость всего положения Антонио, не смея ухудшать ситуацию поднятым тоном. – Это сущее… самоубийство.       – Самоубийство, говоришь? Ха-ха. А как ты хочешь умереть, Фернандес? Самостоятельно или с кровью любимого человек на своих руках перед пыткой? Может мне стоит этого пехотинца отправить в концлагерь за совращение начальства? Все равно от него толку мало. Или ты спасешь его и свое имя, сделав вклад в пользу военной победы твоей Родины? Цель оправдывает средства, солдат, – тяжело поднялся на ноги мужчина крепкого телосложения. – Ты отправляешься завтра на рассвете, операция состояться через девять часов, – положил свою тяжелую ладонь на плечо говорящий, выдыхая дым в лицо и резко опуская голос до шепота. – Я говорил, что ты еще поплатишься за ту дерзость, Фернандес. Стояло думать прежде, чем врываться, когда не положено, в таком случае, ты и твоя шлюшка возможно бы избежали подобной участи, но ты не любитель делиться с начальством, да, Антонио? – готов был сжать чужое горло начальник.       – Командир, – наконец-то поднял, в каком-то понятие, сдержанный в своей истинной озлобленности взгляд Антонио, провожая вид уходящего в сторону тела. – Считайте это моей последней волей, которую армейцу такого высокого ранга будет позорно проигнорировать.       – Ха-ха, валяй, умираю от интереса, что ты придумал, – поднял свой хитрый взгляд мужчина.       – Командир, – со всей серьезностью поддерживал зрительный контакт говорящий. – Не трогайте его, – вздрогнул в голосе молящий о спасении своей второй части души Антонио.       От головокружения к верху подходили остатки еды под желудочным соком. Антонио терял концентрацию, быстрым морганием пытаясь очистить взгляд от влажной пелены. Его жадное дыхание ртом издало стыдливый всхлип. Сознание ломало желание развернуть направление и немедленно вернуться назад. В мысли всплыл улыбчивый образ разгорячённого Ловино. Пальцы рук словно ощутили касание холодного приведения. Антонио сделал неосторожное движение руля, и воздушная машина качком наклонилась в лево.       – Черт… – впервые выдал разборчивый звук тот, в панике оборачиваясь по сторонам. – Черт, – до боли в челюсти сжал между собой губы он, вглядываясь в небеса. – Черт, – опустил голову, дрожащий до костей Антонио, не сдерживая стремительный поток слез.       В одинокой кабине самолета раздался душераздирающий крик. Запертый в собственном убежище романтизированной свободы пилот терял остатки человеческого разума, удушаясь собственными эмоциями в отчаянном крике. До последнего, падающий с живым человеком внутри самолет держал курс в соответствии с запланированным планом.       Намеченная в секретной документация операция по взрыву закрытого оружейного склада врага в нелетной зоне прошла успешно.       Ловино узнал об этом не с телефонной линии или «похоронки». Он не мог узнать об этом напрямую. Никогда бы не смог в подобных условиях. Он молча понимал, разбавляя ожидание сбором небольших кусочков информации про того, чье спальное место уже к обеду занял другой солдат. Про того, чьи вещи уже к ужину были сожжены. Про того, чьи действия в раннем сборе описывалось как «удивительное совпадение, позволившие обезоружить врага». Про того, чье имя с завтрака наводило за столом мертвое молчание. Про того, чье лживое обещание обмануло сердце. Про того, кто не вернулся даже спустя пару дней.       Из-за головокружения предательски подкашивались ноги. К горлу оголили нож, лезвие которого через небольшой порез смогло б сорвать отчаянный крик. Ловино задыхался, пытаясь как можно крепче сжать ладони на шеи. Его живость в взгляде обезумевши погасла. Пальцы спешно вели вдоль всего тела, где когда-либо ощущались касания, занявшего все остатки его настоящего существования, человека. Он пытался вырвать собственные волосы и прокусить язык, в упадке сил спускаясь вдоль стены после очередной неудачной попытки повешенья.       Отрицание не сменялось принятием даже с прошедшими снами. Непонимание, ощущение собственной ничтожности и ненависти к миру вокруг – то, в чем существовал пехотинец, приглушая боль от неприглушённой любви.       В конце концов, надломленность духа – самый жестокий порок войны.       – Слышал, шансы вернутся оттуда ничтожно малы, – тихо шептал новобранец с задней шеренги во время общего сбора по случаю набора добровольцев.       – Эта миссия-! – продолжав вербовку величественный голос, представляя солдатам речь о успехи и победе.       – Словно они думают, что кто-то и вправду захочет вызваться сам, – наивно продолжал шептаться молодняк.       – Я пойду, – раздраженно выдал голос делающего шаг вперед тела.       – Ты что спятил? –поспешно попытался оттянуть за рукав знакомого армеец с вечно потертыми сигаретами. – Немедленно вернись назад, ты же знаешь, что командир сделает из тебя то же, что и с Анто-.       – Что? Пушечное мясо? Да как будто тебе есть дело! Как будто кому-то из вас есть дело, – ярко отреагировал криком шатен, оборачиваясь к стоящим позади. – Отцепись от меня! Я пойду! – не удивлял последнее время возникшими повадками сумасшедшего Ловино.       – Как твое имя, солдат? – с величественностью в голосе поинтересовался оратор.       – Пехотинец четвертой дивизии, – забегал глазами опомнившийся, продолжая чуть четче и громче. – Ловино Варгаса, сэр, – нахмурил свои брови тот, с ужасом замечая насмешливую ухмылку их капитана в углу.       – Подходит как никто иной, – дьявольски шептал мужчина, лишь больше насыщаясь самолюбованием в подобном положении. – От него мало толку, после того как пришлось его на ночь привязывать к кровати. Мы до последнего верили, что он оклемается, вы же знаете какая сейчас нехватка солдат особенно для подобного случая.       – Вот как, – оценивающим взглядом окинул выступившего волонтёра собеседник, обращаясь следом к нему: – Твоя смелость сослужит большую честь для победы нашей страны, – долго не сосредотачивался на одном говорящий, продолжая вербовку отряда.       Стоя посреди передовой линии, молодой человек не раз переспрашивал себя или в войне бывает победитель. Прорываясь в числе первых на встречу сражения, как солдат, он смиренно умирал на влажной от росы земли, как человек.       Последнюю минуту, Ловино с улыбкой смотрел на безоблачное небо, ощущая, как его руку окутывает призрачное касание.

***

      С другой стороны пожелтевшего снимка аккуратный, но размашистый почерк вывел для чтения лишь несколько слов, каждое из которых начиналось на заглавную букву.       «Моему Любимому Ловино, Антонио».       – Они знали... – с кипящей ненавистью прошептала я, не останавливая падающую на изображения слезы. – Они знали! – раздался рвущийся наружу среди мертвой тишины голос, прежде чем мое лицо оказалось на груди всецело обволакивающего сознание Йоонста.       В своем участии, мне удалось встретить конец истязающей человеческие сердца войны. Мне было позволено ощутить прелесть мирного семейного времени, которое судьбой не было пожаловано двум людям, чье существование я добровольно обязалась защитить от забвения годовой несправедливости хотя бы этим рассказом.