Крути педали.

***

«Мы выдумаем что виноват ни я, и виноват не ты, Но мы не сможем обмануть себя.»

       Хината помнит, что это было весной, в то время уже было достаточно тепло, расцвели деревья; хотя холодный ветерок, бывало, задувал между зданий где-то гоняя ветер, по каким-то узким улочкам. В то время солнце уже начинало садится поздно и восходить рано, начинало становиться все жарче с каждым днем — сказка.        Хината помнит как задыхался от чего-то, стучащего в груди сильно-сильно, что напоминало о себе всегда и везде, при любой мысли о волейболе где бы он не находился, будто бы бедную бабочку заперли в коробке и она бьется о картонные стенки в надежде выбраться наружу. Было невыносимо каждый раз пытаться сглотнуть образовавшийся ком в горле, пересилить себя чтобы что-то сделать — ту же домашку, любезно заданную преподавательским коллективом побольше, как Шое решил думать в тот период: специально в назидание, чтобы не только один волейбольный клуб был.        Ком не проходил, лень не собиралась отходить на второй план, превращая Хинату из жизнерадостного подростка в угрюмого, невыносимо ленивого сноба. Так, по крайней мере, считали некоторые ребята в команде, но всерьез это не брали, думали: с кем не бывает, погрустит и погрустит немного — пройдет же скоро, и Шое снова будет прыгать выше собственной головы, крича на Кагеяму чтобы пасы давал еще сильнее.        Но даже подобные мысли в основном не спасали. Действительно: где Хината со своей прокрастинацией, а где элементарная домашка по пройденной теме и присущая ему ранее экстравертность.        Кое-как напишет, мотнет головой туда-сюда, выкидывая все эти дискриминанты, квадратные корни, синусы с косинусами и еще какую-то ересь несусветную, и побежит себе на тренировку, абы как собираясь, чуть не обувая разные кроссовки в спешке. Все таки, он очень любил волейбол — по сути, его первая любовь, и скорее всего, пожизненная. Ну, так он сам себе надумал, и раздумывать свою думу не собирался.        Только когда дело доходило до тренировки его ранее мрачное выражение лица сменялось на более радостное, светлое, улыбчивое. Любо-дорого глазу смотреть было, и не так страшно становилось, сразу куда-то все негативные волны и потоки уходили прочь или вовсе прекращали свое существование. Примеров, почему так происходило — не было, поэтому все окружающие Хинату люди коллективно забили болт, списывая это его поведение на то, что мол, у каждого человека есть свои странности и секреты. Говорят, что это нормально.        А еще говорят, что первая сильная любовь к кому-то — всегда самая неудачная, не взаимная, заставляющая глаза слезиться каждый вечер от того что чувствуешь себя одиноко — и это на самом деле невыносимо. Это не выразить какими-то заумными словами, которые Шое не часто понимал, даже особо определения не знал: так, по контексту понимал, что бы это могло значить. В целом — просто состояние дерьмовое, неприятное, не сулящие ничего хорошего. Вот тут в животе у тебя бабочки порхают, а в следующий момент сдыхают всей стаей — а у бабочек есть стаи? — и живот так скручивает, что доходит до тошноты.        Так вот, Хината осознал, что это и правда так.        В смысле, что все и правда не так, как это представляют в бульварных романах, которые читают девочки в его классе, а от этого и больнее до очередного ощущения того, что коты скребут своими острыми когтями изнутри по ребрам. Задумаешься хоть мельком: сразу на нервах начинает глаз предательски дергаться — неприятно, что приходиться ускоряться что-то делать: крутить педали домой, писать тест, решать задачу у доски, быстрее сделать прыжок и ударить по мячу. От этого резало по сердцу как-будто бы наяву, и становилось еще так гадко, тоскливо. Состояние на грани какой-то протяжной апатии, но ни разу не депрессии — сам себе диагноз какой-то ставить не хотел, знал: влюбленность — далеко не повод для таких отчаянных диагнозов. В конце концов он не специалист, чтобы самому себе что-то диагностировать.       Он особо никогда не показывал что ему грустно, одиноко и невыносимо. Веселился всегда, выжимал из себя что-то, хотя бы какие-то эмоции: смеялся с ребятами в классе и в клубе — заряжался позитивной энергией как мог, но это, если честно, мало чем помогало. Приходя домой, забираясь в свою комнату и облокачиваясь о закрытую дверь в полнейшей темноте, вся эта фантомная радость куда-то исчезала, отдавая Шое в лапы холода и неопределенности.        Осознание, скорее, мелькало еще задолго до признания, что что-то да пойдет не так как в самых заветных мечтах, окрашенных цветочками, ленточками, и еще какой-то сверкающей чертовщиной — о таком писали в тех же сомнительных книженциях. Это было где-то на определенных участках сознания, которые находились дальше всего от двери с табличкой «хорошее настроение». Но при этом Шое все равно успевал за день хоть раз посетить это место. Хоть и вечером глубоким. Хоть и дома, в своей комнате, где уже можно дать себе какую-то вольность.        — Нишиноя, — зовет Хината тихо, с дрожью в голосе то ли от контраста теплого, мелкого дождя и холодного ветра, то ли потому что сейчас расплачется навзрыд, — Пожалуйста, крути педали быстрее.        А Ю только разворачивается мельком, хмурится с какой-то горечью, поджимает губы и смотрит обратно на дорогу, кривясь на собственные мысли о сложившейся ситуации, последовав просьбе — знает: так сейчас нужно, и никак иначе. У самого на плечах как камень вины перед Шое образовался, то ли за то что не замечал, то ли потому что не хотел замечать его шаткого состояния, которое колебалось из стороны в сторону свыше скорости самой быстрой машины на Земле.        Разворачивается — потому что волнуется.        Хмурится и поджимает губы — потому что в принципе раздражен и разочарован, не столько тем, что случилось, сколько самим Кагеямой и самим собой: он мог прибежать гораздо быстрее.        В пору только ругаться на самого себя, потому что не заметил того что происходило еще этак месяцев за три до этого. К примеру: какой Хината на самом деле бледный, как у него дела со здоровьем обстоят, какой он мрачный временами — почти нелюдимый, в особенности когда засматривался на Тобио исподлобья и рыжих, спадающих на глаза волос. И, честно сказать, он ошибочно полагал что это была какая-то их взаимная вражда, соперничество, которое начало свою историю еще с того матча в средней школе. Об этом знали все, но все что происходило в последнее время было вдвойне странным. Но все равно в тех холодных взглядах, почти обреченных, было что-то еще, что-то такое, что ускользало от всеобщего понимания. А если бы и уловил кто-нибудь всю суть проблемы, то вряд ли с этим можно было что-нибудь поделать.        Второгодки и третьегодки даже говорили как-то раз на эту тему с капитаном — Дайчи. Но тот только махнул рукой, полируя рукавом мастерки волейбольный мяч, сказал забить на это, что сами разберутся.        «Забили. Разобрались они сами, конечно.» — язвил про себя Нишиноя, судорожно вдыхая и выдыхая, немного разминая плечи выпрямляясь и опять сгибаясь над рулем велосипеда чтобы развить скорость немного больше.        Педали крутят быстрее, шум ветра и всплеска луж звенят и бьют набатом в ушах, и Шое позволяет себе прижаться к Ю плотнее, в надежде успокоиться, роняя куда-то в надпись мастерки Нишинои первый всхлип. Всхлип мелкий, вибрирующий где-то в солнечном сплетении. А в голове всплывают картинки, неприятные такие, характера: хоть стой — хоть падай.        Хината заваливается в раздевалку с громкими криками о тренировке, о ее скором начале, и о чем-то еще на подобии «я не проиграю Кагеяме в этот раз», на что только переодевшийся Тобио хмыкнул, развернулся к Шое и кивнул в знак приветствия. На взгляд Хинаты, гораздо более спокойно, чем обычно — но это не могло не радовать его влюбленное «я». На тот момент было принято решение: после тренировки отпраздновать это нечто парой булочек с мясом, конечно же, по пути домой, в своей маленькой, скромной компании: он, велосипед, да мясные булочки.        Даже сердце заходилось в радостной чечетке и на душе стало теплее от предвкушения грядущих пары часов в другой компании: сетка, мяч, он и Кагеяма. Не считая, конечно, остальных ребят из волейбольного клуба.        Дождь шумит в ушах громче. Хотя и не разберешь уже, из-за звона в ушах от того что зажмурил глаза слишком сильно, в надежде что мозг перестанет подкидывать ему эти злосчастные картинки, якобы в наказание за что-то, или из-за того что Нишиноя крутит педали велосипеда куда более агрессивно, чем крутил двумя минутами ранее. Но так даже лучше, поэтому Шое ничего ему не говорит, только цепляется более мертвой хваткой за него — Ю, сплетая собственные пальцы в замке, сжимая его футболку.        Кагеяма подает мяч Хинате еще раз, так чтобы у Шое наверняка получилось забить его, чтобы получилась их супер-быстрая атака куда более эффектно, чем в прошлые осьмнадцать раз. Тобио так выделываться любит, а Хината и не против. Он не видит ничего кроме Кагеямы, более позитивно крутящего мяч в руках возле сетки.        Хината радостно разворачивается, и уже хочет закричать, что у него все получилось, и вступить в обычную перепалку, но Тобио от чего-то уходит, даже не сказав ничего. А у сердца что-то сжимается сразу. Шое решил продолжить тренировку и подумать об этом позже. А в голове отмечает, что кажется он сегодня булочками себя не порадует. Все настроение куда-то пропало.        Как на автомате улыбнувшись, он вприпрыжку добрался до Сугавары, с умоляющими, кошачьими глазками протягивая подкатившийся к его ноге мяч.        Ю сворачивает с привычного маршрута до дома Шое, набирая темп еще быстрее, но так чтобы не слететь с дороги совсем, и угробить и себя, и Хинату в частности — уже рыдающего почти в голос. Велик Шое тоже желательно лучше не ломать.        — Дождь усиливается. — Говорит Нишиноя каким-то таким тоном, сиплым голосом, который не приемлет возражений. — До моего дома быстрее, переночуешь сегодня у меня. Маму твою предупредим по приезду.        Он хочет сказать что-то еще, но отдергивает себя, чувствуя как Хината кивает, и ему слышно даже из-за шумной погоды, что он почти задыхается сзади.        Шое сейчас так больно: и колит еще в груди неприятно, голова начинает трещать по швам от нарастающей боли из-за кривого выражения лица из-за собственных рыданий. Даже расслабить его не выходит: снова жмурится, снова морщит нос и раскрывает рот чуть ли не в немом крике.        А Нишиное остается только сжать руль велика до побеления костяшек, и свернуть на следующем повороте.        Хината просит Кагеяму помочь ему еще раз, просит подавать ему мячи, задержаться чуть-чуть дольше. И Тобио даже не протестует особо. Как будто уже что-то знает, как будто просек как сильно это бьет по Шое.        Первый пас — неудачно пробитый.        Второй пас — почти не пробитый.        Шое разворачивается к Тобио чтобы попросить еще пас, и тот кивает, даже не даже не дав Хинате выразить свою просьбу словами.        Третий пас Шое не пробил совсем.        Тобио выходит из себя, начинает кричать и ругаться, говорить о чем-то еще, что до Хинаты почти не доходило. Кагеяма заявлял — Хината помнил — что Шое криворукий, что его пасы элементарные, а он даже и этих не пробивает.        Тобио опрокидывает Хинату на пол с силой человека, которому уже все надоело, что так больше продолжаться не может, и он уже действительно собирается уходить.        А мелкий набрасывается сзади, и Ячи почему-то быстро выбегает. Шое кричит что любит, просит не уходить и остаться, дать пас еще раз — он обязательно его пробьет, а связующий только мрачнее и становится. Цепляется за предплечье и запястье Хинаты, и ему кажется что у него потом появится синяки — с такой силой Тобио сжимал его руки. Казалось, что он сейчас превратит его в ошметок чего-то непонятного, размажет в лепешку.         — Кагеяма. — хнычет Шое, — мне больно, отпусти.        А Тобио рычит, отбрасывает его на твердый пол, так что Хината больно ударяется о него копчиком и немного скользит дальше, чем Кагеяма предполагал — не рассчитал силу. Но, в общем-то, ему было уже глубоко плевать на это все.        Шое внутри весь сжимается от страха, боли, пока Тобио надвигается на него поразительно медленно и как-то угрожающе. Кагеяма всем видом показывает, что если он не возьмет сейчас свои слова обратно — абсолютно все, то он пару раз его хорошенько приложит кулаком. Хината задыхается весь, изводится, но не отступает — ни миллиметра дальше, чем связующий его отбросил. Даже как-то в отместку захотелось подняться, однако спина саднила после падения, и даже как-то жгла, почти горела. В тот момент это заставило Шое впервые зашипеть от боли и даже как-то обозлиться на Тобио за это.        У Кагеямы в глазах ярость вскипает на бешеном, адском, синем огне, кровь бьет в уши пиздец какими крупными рывками — до звона.        Он подходит практически вплотную.        Замахивается.        Его кулак почти у щеки Хинаты — тот даже подготовился к удару: зажмурил глаза, руки напряг, будто наготове уже ему ответить следом после удара той же монетой (хотя и знает же, что не сможет навредить).        Нишиноя успевает в последнюю секунду до удара, проскакивая между разъяренным другом и почти плачущим Шое. Ячи прибегает двумя минутами позже, сталкиваясь на входе с Тобио, смотря на него чуть ли не испуганно и загнанно.        Тобио смотрит на нее, кивает в знак прощания, сжимает свои вещи в кулаке — наспех собранные, уже было переступает порог, но останавливается и не поворачиваясь:         — Я тебя не принимаю, уж прости. — Бросает напоследок Тобио и хлопает крупной спорт-зальной дверью.        Дождь усиливается, и уже льет как из ведра — не меньше.        До дома Нишинои остается считанные десять минут езды, в то время как Хината жмется еще теснее, ерзая на велике, стараясь дышать ровно: глубокий вдох — медленный выдох. Слезы вытирать без надобности, можно ведь списать на плохую, ноющую погоду.        Хината помнит, что это было. Он помнит все пережитые ощущения.        Он обещает себе забыть все, что произошло, и начать жить заново, принимая отказ Кагеямы, в то время как дождь продолжает капать ему под глаза, хаотично струясь по щекам.