Интервью с рисунком

      — Доброе утро, друзья, здравствуйте. На календаре понедельник, двенадцатое июля, время по столице — восемь часов три минуты, у микрофона Риид Юнг. Звезды сошлись, а значит пришло время для особенного выпуска «Людей Таланта» — интервью с гостями! Главный герой сегодняшнего включения, вероятно, вас удивит. Он, а вернее, она ещё не раскрыла свой талант, но не спешите обвинять нас в нарушении собственных концепций, ведь она сама является талантом. Заинтригованы? А я-то как. Сегодня мы беседуем с Ашей, нарисованной девочкой, как гласит информация на главной странице её сайта. Здравствуйте, Аша.       — Здравствуйте, Риид.       — И здравствуйте Маргарита Лоань, сурдопереводчица и по совместительству агент Аши. Нигде не ошибся?       — Всё верно. Я, здесь, чтобы вы с Ашей могли поговорить.       — Спасибо! Кого только не сидело на ваших местах, но впервые в нашей тесной студии сразу два гостя. Ещё и таких интересных. Аша, Маргарита, позволите дать слушателям немного вашего описания?       — Вперёд, показывает Аша. Я же, Маргарита, предпочла бы остаться одним голосом. Слушатели могут забыть о третьем человеке в студии.       — Без проблем, у нас гости ставят условия. Спасибо, что снимаете очки, Аша. И вау, извините, но это потрясающе. Признаюсь, что всё ещё не привык к вашей внешности, хотя мы сидим друг напротив друга уже минут пятнадцать.       — Всё в порядке, я понимаю.       — Полагаю, поэтому вы сняли шляпу и шарф только в студии? Не хотите лишнего внимания?       — Верно.       — У вас уже большое портфолио как модели, и много снимком разлетелось по интернету и новостным изданиям, но, дорогие слушатели, это вообще не одно и тоже. Если глядя на фотографию обычного человека... Это же не звучит оскорбительно?       — Да нет, даже слово "нормальный" не оскорбительное. Я же не обычный человек. И уж точно не в рамках нормального, если они ещё существуют.       — Хорошо, в общем, глядя на фото обычного человека мы легко можем представить его в живую, но глядя на вас, Аша, я начинаю дымиться. Мой мозг не может обработать, что происходит.       — Так многие говорят. Я же нарисованная.       — И тем не менее, вы абсолютно реальны. Дорогие зрители, перед микрофоном и правда сидит рисунок. Чернильный ри…       — Маркерами. Я нарисована маркерами.       — О, хорошо, рисунок маркерами. Вот только изображение это объемное, хоть и полупрозрачное там, где художник не делал штрихов, а ещё двигается и жестикулирует, потому что это живой человек и зовут его Аша.       — Всё так.       — Извините, но я не могу не озвучить этого: только что Аша поправила прядь волос. Нарисованную прядь. Нарисованными пальцами. Это потрясающе. У меня нет слов, Аша. Насколько банально будет сравнить вас с гравюрой Дюрера?       — По идее банально, но скорее просто неправильно, ведь я не гравюра. И кличка у моего папы не Дюрер.       — Да, кличка у вашего отца Босх, если кто-то из слушателей только вернулся из полугодового, а то и многолетнего отпуска, где не брал в руки газет и не включал телевизора. Отец Аши — тот самый Босх нового времени, ставший знаменитым, к сожалению, не совсем за талант. Насколько прямо я могу выражаться при вас, Аша?       — Максимально прямо, меня чужие заслуги не задевают. Ну, лично. Только не надо повторять эту глупую кличку, если можно. У него есть имя. Его зовут Мартин Григалюнас.       — Могу я сразу спросить, почему вам не нравится эта кличка, к слову, намертво закрепившаяся за ним в массах?       — Можете. И ничего «намертво» не бывает. Во-первых, это порочит имя художника. А во-вторых… Она не нравится мне именно потому, что прилипла к нему. Люди ненавидят именно Босха, а не моего папу.       — Интересно. Но вы правы, должно быть, никто кроме вас и его бывших… коллег не знаком с ним, как с человеком, как с Мартином. Для народа он Босх. Террорист, один из тех, кто направил свой талант оживления искусства в русло криминала. Говорят даже, второй человек после Маллоуна в «Пятой Планете».       — Без комментариев.       — Скажите, Аша, почему вы решили согласиться на интервью? Почему год назад вы не ответили на приглашение, а на той неделе написали нам сами? Не из-за Мартина ли?       — Частично. Я не давала интервью прежде, и вообще никак не общалась с людьми за пределами работы по… можно сказать, личным предпочтениям. Я, наверное, интроверт. И всё с этим было нормально, пока не случился тот инцидент.       — Для вернувшихся с отпуска напомню, что три месяца назад Мартин Григалюнас, больше известный как Босх, стал одним из инициаторов беспорядков в колонии строгого режима «Белуга», в процессе которого погибло тринадцать человек, включая работников тюрьмы и заключённых.       — Ну да. После этого мне на почту начали приходить страшные письма. На рабочую, а потом и на личную. Люди, которым не было дела, нашли мой телефон и звонят с угрозами. Каждый день уже.       — Один из этих звонков вы сбросили до начала интервью?       — Скорее всего. Незнакомый номер. Все, кого я знаю — записаны. А ещё ко мне уже трижды подходили на улице и… Мне страшно. Одни фирмы и фотографы начали мне отказывать, а другие наоборот хотят… Не знаю. Нажиться на случившемся, наверное. На той неделе мы отказали художнику, который хотел использовать меня в своих антитеррористических перформансах. Звучит хорошо, но я не хочу иметь дело с политикой, с остро социальными темами и особенно с вещами, которые меня не касаются. А дела папы меня не касаются. Вот только их последствия преследуют именно меня. Я пришла, чтобы… хотя бы попытаться рассказать о себе. О том, что я не мой папа и не имею ничего общего с его делами и поведением. Не обязательно мне верить, но выслушать — уже будет неплохо. А то пока некоторые на меня… охотятся, я не могу жить обычной жизнью, как жила себе до этого и как мне нравилось.       — Мы с удовольствием вас выслушаем, Аша.       — Спасибо.       — Но вы же понимаете, что, возможно, вам придётся отвечать на не самые приятные вопросы?       — Да. Я постараюсь ответить на всё, что касается именно меня и на то, что могу. На некоторые вещи я подписала соглашение о неразглашении.       — Полагаю, это связано с вашим отцом?       — Нет. Я не вру, говоря, что никак не связана с его делами. Это касается Нимба.       — Антитеррористической организации Н.И.М.Б.?       — Да.       — Хорошо. Вопросы нашего интервью всё-таки крутятся вокруг вас, Аша, а не политики.       — Отлично.       — Если вы не против, начнём издалека. И простите, что я так настойчиво на вас пялюсь.       — Всё нормально.       — Хорошо. Потому что я пялюсь беспардонно, и хоть мне немного мешает спинка кресла, которая сквозь вас просвечивает, я вижу перед собой очень молодую девушку, я бы даже сказал — ребёнка. Сколько вам лет, если не секрет?       — Не секрет. Мне шесть. Ну, я существую шесть лет. Но папа говорил, что он рисовал себе тринадцатилетнюю дочь. Так что я считаю, что мне девятнадцать.       — Как интересно. Но вы всегда будете выглядеть на тринадцать?       — Скорее всего да. Я не изменилась за эти шесть лет. Разве что могу попросить отца дорисовать мне морщин. Но я не уверена, что меня можно сделать выше или изменить пропорции.       — Удивительно. Я вот чего не понимаю, как получилось, что вы объёмная? Мне посчастливилось лично не видеть рисунков Босха, пардон, Мартина Григалюнаса, но я смотрел записи. И его работы были почти плоскими, будто снятый с бумаги слой краски.       — Вы сами себе ответили. Отец рисовал меня не на плоскости, а на кукле из папье-маше.       — То есть, сначала была вылеплена ваша фигура, а поверх неё наложены штрихи? Будто текстура на 3Д-модель?       — Я не знаю, как работает 3Д, но звучит как-то так, да.       — И вы просто взяли и в какой-то момент шагнули со скульптуры в реальный мир?       — Нет, хотя лучше бы это было так. Вы уже заметили, что я прозрачная там, где нет штрихов. Так вот, я ещё и пустая внутри.       — Ой! Дорогие слушатели, только что Аша ткнула пальцем себе в щёку, туда, где нет штрихов, и прошла её насквозь.       — Ага. Но когда отец нарисовал меня, я не могла двигаться, потому что во мне оказалась фигура из бумаги, которая повторяла... ну, или задавала мои черты. Чтобы я смогла двигаться, её сначала надо было выковырять. Снять рисунок с холста.       — Чтобы он мог ожить в реальности. Потрясающе.       — Знаете, я только что подумала, что, наверное, мне нельзя дорисовать морщины. Ведь я уже не на листе. Но я не знаю.       — Звучит логично, вы, получается, уже законченное произведение.       — Получается так. Чтобы ожить, рисунки должны быть закончены.       — Вот вы говорите, в смысле, показываете, что Григалюнас нарисовал вас в образе тринадцатилетней девочки. А как он вас, извините, воспитывал? Вы учили азбуку, животных и цвета, как обычные дети?       — Нет. Я родилась сразу тринадцатилетней. Такой, какой Мартин думал, должны быть тринадцатилетние. И такой, какой он хотел.       — У меня уже черепушка скрипит.       — Понимаю.       — То есть, рисунки Григалюнаса ведут и ощущают себя так, как он захочет?       — Я не знаю в деталях, как работает его Талант, простите. Но точно скажу, что его работы формируются до того момента, пока он не сделает последний штрих. И до этого момента определяется их личность, если можно так сказать. Думаю, вы в курсе, что я единственная его работа человека. И вообще чего-то разумного.       — Ага. Все остальные ожившие рисунки Григалюнаса были механизмами и фантастическими существами, если не сказать монстрами. И работали они примитивно.       — Да. О, наверное, мне есть, с чем себя сравнить. Вы знаете, что такое тульпа?       — Извините, даже не слышал.       — Я расскажу. Но я читала об этом только пару статей, поэтому не претендую на точность. Тульпа это… штука, которую можно создать в своей голове, если долго на неё медитировать. Это образ предмета или существа. И его можно оживить, придать конкретный внешний вид, манеру поведения и характер. Даже голос, который будет слышать только тот, кто себе тульпу создал, конечно. И всё это устоится за этим существом и однажды станет постоянным. Не считая того, что личность тульпы может развиваться и после создания. Понимаете?       — Признаюсь, не очень.       — Это как... воображаемый друг. Только вы не управляете им, как своей фантазией, по крайней мере осознанно. Если долго работать над ним и вкладывать в этот образ самостоятельность, относиться к нему, как к отдельной личности в своей голове, тульпа и станет однажды отдельной личностью.       — Очень интересно. Это из какого-то фильма?       — Нет, это из реальности. Говорят, тибетские монахи открыли этот феномен много лет назад, а сейчас его практикуют обычные люди. У них свои форумы и даже есть инструкции, чтобы новичкам было понятней и легче повторять их опыт.       — Ничего себе. Интересно, это правда работает?       — По крайней люди, которых я читала, верят в это. В этом деле главное вера. И любовь. Так они пишут.       — Как в жизни. И как удивительно. Спасибо, я обязательно ознакомлюсь с темой получше. Думаете, вы что-то вроде тульпы Григалюнаса? Сформированный воображаемый друг?       — Мне кажется его талант работает похожим образом. Только он не медитирует, чтобы работать над личностью, а рисует её и думает о ней. Хотя рисование — тоже медитация в каком-то смысле. Концентрация на образе. В общем, да. Я сразу была тринадцатилетней.       — Слушайте, а вот вы сказали, что тульпе можно придать голос. Но, насколько я знаю, у рисунков Григалюнаса никогда не было звука, и у вас, вот, нет голоса. Только жесты и Маргарита. Или отец вас слышит?       — Нет. Всё-таки я именно рисунок, а не фантазия в чьей-то голове. У рисунков нет звука, наверное, поэтому и у меня нет.       — А ещё рисунки не двигаются и уж точно не дают интервью. Погодите, Аша, а как вы видите и слышите?       — Я не знаю. Но точно не как вы. Не как обычные люди. У меня нет зрения, слуха и обоняния, но я вижу и слышу мир каким-то другим чувством. У людей нет для него слова, или я пока не нашла, как и чувства такого нет. Я ощущаю всей поверхностью тела, можно сказать.       — Эхолокация?       — Вряд ли. Но биологию я пока знаю плохо.       — Ничего страшного. И мне всё ещё интересно, видите ли вы цвета и отражения?       — Ого, умные вопросы.       — Я готовился. Люблю свою работу. А Аша улыбается.       — Нет, я не вижу цвета и отражения. Но я знаю, какие поверхности отражают. А что именно — могу предположить, ведь я вижу на триста шестьдесят градусов.       — Удивительно. А вы чувствовали и видели что-нибудь, пока вас рисовали?       — Нет. Рисунки Мартина не оживают и, можно сказать, не существуют осознанно, пока не сделан последний штрих.       — А что было первым, что вы почувствовали после того самого штриха?       Значительная пауза.       — Наверное, любовь. И страх. Но это было не моё, это папы. Он любит, когда пишет. А страх… Наверное, не смог избавиться от него в процессе. Не каждый день рисуешь себе дочь. Живого человека и личность.       — Как же хочется мне спросить про ваше первое слово, но, нет. Наверное, для вас ценным был первый жест?       — Не могу точно ответить, если честно. Родители такое помнят лучше. Первые дни сейчас видятся мне как в тумане, скорее эмоциями. Наверное, я ещё привыкала к существованию. Кажется, первым моим жестом было сцепить пальцы на пальцах папы. А потом я начала помогать ему снимать себя с холста.       — Помогли себе родиться.       — Что-то вроде.       — А эмоции о первых днях, они хорошие?       — Очень. Вообще-то, это были лучшие дни в моей жизни. Весь тот год или чуть меньше.       — До задержания Григалюнаса, я полагаю?       — Да. Однажды в мастерскую ворвался Нимб, и всё перевернулось с ног на голову.       — Насколько я знаю, до этого о вашем существовании никто не подозревал?       — Верно. И даже потом знали только несколько человек из Нимба. И уже после его распада меня затаскали по всяким комиссиям и судам. Это было ужасно. Но я очень благодарна людям, которые отстояли моё право считаться человеком. Если бы не они, я бы, наверное, осталась морской свинкой в лаборатории.       — Вы можете назвать имена людей, которые вам помогли?       — Нет.       — Получается, до них вы были спрятаны от мира в мастерской Босха? Пардон, Григалюнаса.       — Да, я жила там с ним.       — А на что была похожа эта жизнь? Чем вы занимались?       — Всяким разным. Папа был рядом почти всегда. Почти всегда работал, если это можно так назвать. Но он уделял мне всё свободное время и даже жертвовал делами. Мартин редко покидал мастерскую, но когда покидал — очень надолго. Тогда было грустно и скучно. А когда он был рядом — никогда, даже если я не могла проводить с ним время, а просто училась в соседней комнате.       — А чему вы учились?       — Ну как, всему, чему учатся тринадцатилетние девочки. Я, вообще-то, ничем от них не отличалась, кроме того, что не могла выходить из дома. Больше всего мне нравилась математика, но, кажется, у меня были учебники для младшеклассников.       — Вы сами захотели учиться?       — Нет, папа захотел. Но я была не против, это было интересно. Кажется, он забыл придумать мне нелюбовь к учёбе, как у всех нормальных детей. Но врать не буду — играть нравилось мне больше.       — С Мартином?       — В том числе. У меня был старый компьютер и геймбой, а ещё много игрушек и головоломок. Папа даже рисовал некоторые. Как и одежду.       — Ого, то есть у вас есть нарисованная одежда?       — Нет, больше нет. Всё сгорело вместе с мастерской, пока я была в Нимбе.       — Жаль!       — Жаль, вы правы.       — Значит, вы не особо скучали в четырёх стенах, и общения с отцом вам было достаточно?       — Всё было замечательно, но иногда мне чего-то не хватало. Много времени спустя я поняла, чего — наружи. Травы, облаков, прудов и крякающих на них уток. Люблю уток. Но я получила это только на четвёртый год жизни, когда меня перестали кидать из кабинета в лабораторию и обратно. Наружа здоровская.       — Я рад, что сейчас она вам доступна. Думаю, научный прогресс в понимании природы вашего существования не стоит несчастной жизни.       — Согласна.       — А ещё я думаю, раз вы не стареете, получается, и не болеете, и, вероятно, бессмертны?       — Нет, я не бессмертна, но смерть от инсульта или автокатастрофы мне не грозит. Я не дышу, не ем и не сплю, у меня нет органов, которые могли бы сломаться. Но, скорее всего, я умру, как и все, только по-другому.       — Почему вы так думаете? Кхм, Аша вытянула ко мне обе руки. Но я не очень понимаю.       — Смотрите на цвет штриховки.       — Правая рука кажется бледнее и прозрачней?       — Ага. Ультрафиолет.       — Вы выгорели на солнце?       — Не совсем на солнце, но да. Вы говорили, что смотрели видео с рисунками Мартина. Наверняка видели то, где Нимб убивает Зиногриса.       — Извините, кого?       — Зиногриса. Длинного дракона, напавшего на кортеж президента осенью девяносто шестого.       — Ах, конечно, Монстр Зед!       — Так его называли в новостях. Но у него было имя, как и у всех работ Мартина. К сожалению, он писал только первую букву их имён на спинах и люди так их и звали, по буквам.       — Интересно. А вы знаете имена всех его работ?       — Только тех, чьи наброски я видела. Он не скрывал от меня своих молескинов, но, предвосхищая вопрос, нет, там не было никаких планов Пятой Планеты и никаких тайных кодов. Только рисунки. Животных, механизмов и… меня. И моих вещей.       — Они были живыми, эти рисунки? Я имею ввиду, бегал ли маленький Зиногрис с маленькой вами по листам блокнота, и всё в таком духе?       — Нет, хотя было бы мило. Мартин никогда не заканчивал свои наброски именно для того, чтобы они не оживали. На самом деле я даже просила нарисовать мне какую-нибудь зверушку… Ну ладно, вполне определенную зверушку. Я пыталась выпросить у отца крошечного пегаса, чтобы на руке умещался.       — Очаровательно.       — Только он отказывал. Он никогда не оживлял ничего просто так, чтобы было.       — Оживлял только машины убийств и вас.       — Ну, можно и так сказать. Хотя нет, у нас ещё были растения. Но они не делали ничего, кроме того, что качались, если подуть на них. Они даже не были объёмными. Как будто это могло заменить крошечного пегаса на ладошке.       — Ха-ха. И всё-таки у вашего отца потрясающая способность.       — Да, но мы отошли от темы.       — Конечно. Вернёмся к записи о сражении Нимба с Монстром Зед, менее известным как Зиногрис.       — Угу. На ней видно, что они стреляют не из обычных ружей.       — Точно, точно. Скорее светят на него гигантскими фенами.       — Это УФ-пушки, и они убивают некоторые рисунки Мартина, включая меня. Выжигают.       — А вам можно такое озвучивать?       — Видео есть в открытом доступе, как и знание того, что книги лучше не оставлять под палящим солнцем.       — Логично. А ваша повреждённая рука, она работает теперь хуже?       — Нет, она не хуже другой. Но, думаю, если бы её выжгли полностью, у меня не было бы больше руки.       — Если ваше тело всё-таки отвечает каким-то законам если не биологии, то физики, получается, вас и дождь может смыть?       — Я попадала под лёгкий дождь, и меня не смыло. В конце концов, я не бумага, а, можно сказать, закреплённые чернила. Как — не могу сказать, я не разбираюсь в рисовании, как и в корне таланта папы. Но в воду заходить ради краштеста я не спешу.       — Кстати, а вы не думали заняться изобразительным искусством?       — Я думала им не заниматься.       — Почему же, вдруг вам достался талант от отца?       — Вот именно поэтому. Я предпочту жить без таланта, как тот самый ноль-ноль-один процент населения планеты, чем обнаружить в себе талант Мартина.       — Полагаю, дело в неприятных ассоциациях?       — Что-то вроде.       — Знаете, а ведь отсутствие таланта тоже делает вас особенной.       — Больше уже просто некуда, поэтому мне всё равно.       — Вы бы хотели родиться обычным человеком, а не произведением Григалюнаса?       Пауза.       — Хотела бы я сказать да. Но я не представляю жизни без папы. Мне кажется, даже если бы я могла родиться человеком, я была бы без него несчастной. Мне очень жаль тех, кому не повезло жить без семьи.       — Кстати об этом. Мое маленькое расследование показало, что ваше имя значится в списках постоянных спонсоров четырёх частных благотворительных организаций: фонда помощи обездоленным, сиротам, жертвам насилия и катастроф.       — Вы… вы и правда любите свою работу. Я даже не знала, что моё имя будет где-то светиться после оформления мелких пожертвований…       — Не волнуйтесь, это не лежит на поверхности. Погодите, я же мог это озвучить? Это не какой-то секрет?       — Нет, хотя до этого и правда никто, кроме меня, Маргариты, этих фондов и банков, наверное, этого не знали.       — А почему? Мне кажется, в наше время моделям, как и другим медийным личностям, лишним разом не будет светить филантропией. В конце концов, даже работодатели скорее наймут работника с положительным образом в медиа и связанного с благотворительностью.       — О последнем я никогда не думала. И я никогда не хотела быть медийной личностью. Ну, кажется, всё уже свернуло куда-то не туда, раз я здесь. Не подумайте неправильно, просто я не чувствую себя уверенно в… социуме. Но я работаю над этим.       — И это замечательно, думаю, всё у вас получится и будет хорошо. А почему вы выбрали такую работу? Модель — довольно видная профессия, моргнуть не успеете, и лицо ваше будет висеть на главной улице какого-нибудь Нью-Токио.       — Не хочу показаться дурочкой, но я поняла это в полной мере только спустя год работы. Когда меня перестали таскать по кабинетам и отпустили жить свою жизнь, знаете, я так устала. Меньше всего мне хотелось думать, наверное. И я спросила себя, а что я хочу делать? Что мне нравится делать? Ну, кроме того, что кормить уточек на пруду. Мне нравилась математика и геометрия, но оказалось, я знаю их хуже одногодок. А ещё оказалось, что книжками мир не ограничивается. Вообще-то, я всё ещё изучаю и себя, и людей, и возможности… Но бездельничать не хотелось, и я подумала, что могла бы и работать, пока учусь. А кем, я спросила себя? Не знаю. Я же толком ничего не умею. Но однажды я шла по улице, думала об этом и как-то незаметно остановилась напротив счастливой девушки в ярком платье. Это был рекламный плакат. И я вдруг поняла, что это же человек. Настоящий, в смысле. Ходит сейчас где-то… И что он не просто так улыбается и счастлив своему платью. Я вспомнила, как мне нравилось наряжаться перед папой. Ещё в те, нарисованные им десятки костюмов. Красивые, странные, иногда просто смешные. У меня даже был скафандр.       — Ого!       — Да. Мартин его рисовал месяц, наверное, лепил даже больше, чтобы всё было как взаправду. В общем, я подумала, что могла бы как эта девушка с плаката одеваться в разные вещи и улыбаться, чтобы показывать, какие они хорошие. И так я изучила, что такое реклама, углубилась немного в актёрство и всё такое. И, хотя это оказалось совсем не то, что я придумала себе напротив той счастливой девушки, мне вроде нравится. Хоть и сложно бывает.       — А ваша особенность играет какую-то в этом роль?       — Конечно. От меня часто отказываются, потому что я не вписываюсь в рекламный стиль, например. Но при этом почти всегда у меня есть предложения, потому что я необычная. А ещё меня легко редактировать, ну, на постобработке. Первое время никто даже не понимал особо, что нарисованная девочка на страницах разных сайтов живая. Однажды одной фирме обуви даже пришло письмо, мол, посмотрите, у вас креативную идею украл какой-то производитель очков… А это не идея… Это я.       — Ха-ха, очаровательно.       — Да. Но потом Мартин напомнил о себе в плохом смысле. И вместе с ним все вдруг вспомнили меня. К сожалению, как его очередного монстрика.       — Кстати, вы явно любите отца. Но что вы думаете о его действиях?       — А что я могу думать? Он преступник. Он многократно шёл против закона и принёс в мир много боли. Смертей. Это ужасно. Но я не могу от него отвернуться. Может, так записано в моём коде, в штрихах, но я люблю его как… создателя? Папу. Это немного мешает мне ненавидеть его как Босха, как террориста, но я ненавижу. Я не понимаю, почему нужно было всё это делать. Продолжать делать. Зачем творить зло, когда в руках твоих такая власть над хорошим? Представляете, сколько всего талант Мартина может принести миру, если направить его в нужное русло? Хочется верить, что однажды так и будет, что он заработает во благо. Но совершённого уже не отменить. И, если честно, пока моя вера ни на чём не основана. Ведь Мартин на семнадцати пожизненных, и это не считая того, что дело по последнему инциденту ещё не кончено, и его ограничивают от применения таланта, как и всех заключённых. И это правильно, я считаю, ведь, судя по недавним событиям, он пока не изменился.       — Думаю, это любящая дочь в вас хочет верить в лучшее. А что Григалюнас говорит вам лично? Не секрет, что вы навещаете его, навещали, вернее, пока была возможность, в заключении.       — Да, я приходила к папе раз в две недели. Но мы никогда не говорим о его таланте и действиях, как и о Нимбе, и о Пятой Планете. Думаю, он и сам не хочет, чтобы мой мир касался его миров.       — Кажется, вы лукавите. Как можно не поднимать эти темы, буквально общаясь через тюремное стекло?       — Они были подняты однажды. Когда я освободилась и отстояла своё право на встречи с Мартином благодаря тем людям. Как вам может быть известно, я единственная гражданская, с кем ему позволено встречаться. И то не один на один, конечно. И в нашу первую встречу… Скажем так, у меня было много к нему вопросов. Я репетировала, чтобы уложить их в пятнадцать минут, которые нам дали, я молилась, чтобы он понимал это и отвечал быстро, чётко и правдиво. Но… всё оказалось немного по-другому. Я не хочу и не буду рассказывать этого, но, скажем так. С первых минут он обозначил своё и моё место в этой истории. И у меня в ней места, вообще-то, не было. Я тогда ушла в истерике и не пользовалась правом видеться с папой где-то, наверное, полгода. Но со временем я его поняла. И я с ним согласилась. В этом… в этом его делении своей жизни на плохую и… и меня. За это я ему тоже благодарна. А, знаете… Я вру. Был ещё один разговор о Нимбе. Однажды он увидел пальцы моей бледной руки и попросил оголить её всю. Пришлось рассказать, насколько позволяли контракты, что это, и объяснить, что всё со мной нормально. Тема больше не поднималась, хотя я часто ловлю его взгляды на этой руке. Думаю, ему её жальче, чем мне. Всё-таки это вторжение в его творчество.       — Ох. Спасибо за такие подробности.       — Я тут за этим и есть.       — Верно. А ещё за тем, чтобы рассказать нам о планах на свою жизнь, если хотите?       — Ой. Ну. Как таковых планов у меня нет, наверное. А последнее время мне хочется только одного — чтобы моя жизнь снова стала спокойной, такой, как была. И ещё я, если честно, подумываю о театре. Вот было бы здорово выступать с настоящей ролью, да? Оказаться маленькой частью чего-то большого… Но, сами понимаете, если постановка не будет авангардной, делать мне в ней нечего. На обычных ролях моё полупрозрачное лицо всё погружение зрителям испортит, его даже загримировать нельзя толком. Хотя можно одеть меня в костюм, такой, знаете, как у зелёных человечков в кино. Но пока я всего восемь месяцев хожу на курсы и ничего как актёр не умею. Хотя у меня начинает получаться. Может, даже возьмут в колледж когда-нибудь. В общем, продолжаю двигаться куда-то как модель и актёр, а фоном доучиваюсь, и мне нравится. Осенью, вот, надо будет сдавать экзамены, чтобы закончить среднюю школу.       — Будем держать за вас кулачки!       — Спасибо. Надеюсь не провалюсь на истории, она для меня самая сложная… Наверное, потому что мне не очень интересно.       — Понимаю. Я в школе завалил литературу, а немногим позже оказалось, что это мой профильный как журналиста предмет. Ужас, ха-ха. Но все преграды преодолимы. Слушайте, мы общаемся с вами уже сорок минут, и всё это время вы активно жестикулируете. Аша, вы не устали?       — Физическую усталость я в принципе не ощущаю. Но, признаюсь, что не привыкла так много общаться. Особенно на такие темы. Немного личные, немного напряжённые. Наверное, я в голове устала. Ментально, что ли?       — Поэтому предлагаю закругляться на сегодня. Но, если честно, я бы не отказался от продолжения. Думаете, мы могли бы устроить ещё одну встречу для «Людей таланта»?       — Я думала, будет страшней, но оказалось неплохо. Почему бы и нет. Только не в ближайший месяц. Ближайший месяц я планирую валяться в закрытой квартире, потому что исчерпала квоты на общение с людьми.       — Ха-ха, без проблем. Скажите, Аша, есть ли что-то, что вы хотели бы передать слушателям напоследок?       — Пожалуй. Я хотела бы сказать, что мы не выбираем как и где родиться. Я вот родилась у человека, известного не за добрые дела… Ладно, так и скажу, у плохого человека. И мне приходится с этим жить. Но я — не он, и меня не определяют его прошлые и нынешние дела. Может, я и нарисованная, но я всё ещё обычная девочка по имени Аша, которая ещё не закончила школу, боится разговаривать с кассирами и хочет однажды сыграть настоящую роль. И я понимаю, что всегда буду ассоциироваться с отцом, я ведь буквально его произведение, а ещё не открещиваюсь от нашей связи. Но так же как и все, я его не поддерживаю. Я не хожу его успокаивать и говорить, что все его начинания сбудутся. Я хожу к нему как дочь, навещающая отца-преступника, который сам выбрал неправильный путь и который заслуженно платит за свой выбор. Может, это и несправедливо, что… что у плохих людей есть те, кто их любит, но так получилось. И мне кажется, я не должна чувствовать себя плохо только потому, что люблю его как папу. Он ужасный человек, но я не могу отрицать, что рисует он красиво. И точно также не могу не чувствовать, что он был мне хорошим папой и продолжает быть им дважды в месяц через стекло. Думаю, я не заслуживаю негатива, который сваливается на меня из-за действий другого человека, которые меня не касаются. Никто такого не заслуживает и получать не должен. Поэтому я бы хотела попросить если не стать, то хотя бы попробовать быть немного терпеливее и терпимее к незнакомцам. Со мной, как и с любым другим человеком всегда можно поговорить. Ну, вы можете говорить, а я писать. А потом уже решите — бить или не бить. Но лучше никогда никого не бить, а то что же это получится. А то все мы окажемся такими же, как Мартин. Извините за… морализаторство.       — Всё в порядке! Спасибо Аша. Позвольте пожать вам руку.       — Всё интервью ждёте этого момента, да?       — Ох, меня раскусили.       — Можем обняться, чтобы точно удовлетворить ваше журналистское любопытство.       — Точно можем? Я это опишу в прямом эфире. А Аша, к слову, улыбается.       — Можем. Заодно расскажете всем слушателям, какая на ощупь нарисованная девочка.       — Напоминаю, что не только нарисованная, но ещё совершеннолетняя, а ещё с личным представителем под боком, поэтому ничего странного в нашей студии сейчас не происходит. Не считая того, что происходит. Ого. Это как обнимать пустой изнутри каркас из ребристых полос проволоки. Но знаете. Теплей и мягче, чем обнимать многих знакомых мне людей из плоти и крови. Аша беззвучно хихикает. Огромное спасибо, что пришли сегодня к нам в студию!       — А вам спасибо, что не обиделись на первый отказ и пустили нас с Маргаритой сегодня. Даже если ничего не изменится, мне понравилось это маленькое… приключение.       — Я верю, что изменится, Аша. Ещё раз спасибо, хорошего вам дня, и до новых встреч!