Сказ об автобусной тульпе

«Главное — кукухой не поехать, остальное приложится». Жаркий воздух цвета охры плотной толщей обтекал дребезжащий автобус, где в очередной летней смене Водитель обруливал ямы на любой размер, глубину и форму. Он не курил уже пару часов — с самого момента, как въехал на ненавистную ему трассу, требующую маневренности и твердости рук. Эмоционально пришибленный Водитель вынужден был обеими пятернями вертеть руль, хоть и ехал по совершенно прямой дороге. Сознание его, надо сказать, работало с перебоями. То неестественно активный, то совсем полумертвый, он существовал в целом довольно дешево и сердито, как бы на автомате, что позволяло ему работать в тяжелых условиях легко и без напряга. В хлам раздолбанная годами нелегкого бытия трасса пролегала по полям, где изредка встречаются недовольно-отталкивающего вида остановки, с которых людей чаще подбирали, чем высаживали, и выглядели эти пассажиры как-то замызганно до ужасти, явно поимевши некоторый негативный опыт. Обозначенная указателем остановка, как правило, в масштабах ограничивалась единственным штырëм с табличкой, непременно облезлым и порой гнутым по вине неудачно вздремнувшего дальнобойщика. Хозяин всея драндулета выписывал нешуточные пируэты сквозь просторы подсолнухов и кукурузы, а для заведующего обслуживанием клиентов подобные смены обычно оказывались временем праздной скуки или любования сосредоточенным на езде партнером. Собственническим взглядом Кондуктор в очередной раз детально опутывал, почти додумывая несуществующие, морщинки лица и складки клетчатой рубашки на Водителе, драной и потной, его двухдневную щетину и загорелые волосатые руки, приводившие бездельника в восторг. Устав щуриться на сверкающего рефлексами стекла и паннелей Водителя, Кондуктор, деловито поджав губу, полез под сидение и достал припрятанную за полупустой аптечкой толстую желтую тетрадь с составленной для него натальной картой и ворохом вскрытых конвертов. Кондуктор имеет страшный триггер насчет будущего, видит грядущее черной бездной, неумолимо затягивающей, что называется, в бездну отчаяния, дном которой является смерть. Живя от падения к падению, Кондуктор черствеет, ведь в который раз дно оказывается ложным, и когда Конуктор, сопровождающий таких же потерянных для мира, уже не может стерпеть ожидания конца, достает образа, и буквально умирает наживую, кризис, злорадствуя над наивностью Кондуктора, отступает, но не бесследно. Смерть не наступает, но свет мира со вторым, третьим ложным дном будто темнеет на тон каждый раз, и Кондуктор знает, что жизнь кончится в момент, когда за пеленой черноты солнце перестанет освещать хотя бы его руки. И тем страшнее, ведь, выгнанный с работы, Кондуктор будет обречен скитаться в одиночестве. Поэтому-то он обожает астрологию и гадания за прояснить. Составлением карт и гороскопов по дате рождения занимается Бедя и неплохо зарабатывает этим хитрым трудом. Кондуктор заказал довольно подробную карту — вехи всей судьбы и отдельно для каждой недели на ближайшие 5 лет. Недельные предсказания регулярно приходят по почте. Поначалу Кондуктор каждые три минуты параноидально проверял почтовый ящик и не пускал из рук письма, боясь забыть что-либо. Бедя в целом общие вещи писала без изысков, или же прямо-таки судьбоносные, порой — с указанием на конкретные лица и дни, насколько позволяли вскрыть табуированное капризные карты. И несколько разочарованный кондуктор, которому рекомендовали надеть шарф (в противном случае — не упомянутое в предсказании последствие — пневмония и ранняя смерть), но не предупредили о пролитом на штаны кофе (неприятная мелочь, не влияющая на его жизнь), стал даже забывать глянуть, что там впереди, и читал письма в самой конце недели. Но, прочти он слегка заранее о сегодняшнем дне, ни за что не вышел бы на смену. Приевшиеся загородные пейзажи, узнаваемые лишь по цвету высаженной культуры, мерно прокатывались валиком по стеклу автобуса, и понять, что это не зацикленная иллюзия, можно было исключительно задницей, которая во всей полноте ощущений не смела сомневаться в реальности рытвин, трещин и внезапно прерывавшим асфальт галечным полосам, пулеметной дробью будившим кучку усталых пассажиров. Кондуктор, взьерошенный ветром из незакрывающегося окна, умирал от слепящего солнца, нагоняющего дремоту в этот непримечательный рейс. Он вспомнил-таки о еженедельном предсказании и листал мятую толстую тетрадь, ища среди страниц последний невскрытый конверт, уже пару дней ждущий прочтения. На вложенном листке в графе сегодняшнего дня он лениво прочел: «В этот день вам категорически запрещается проезжать на общественном транспорте больше 70 км». Поскольку в уже не первый за день рейс автобус на пути собирает все дерёвни и окраины, едет сквозь поля и огибает озера, по расстоянию путешествие выходит приличное. Когда, мысленно уже посылая себя, никчемного, в ад, Кондуктор взглянул на карту маршрута, то, совершив некоторый расчет, выяснил, что осталось ему недолго. Охваченный паникой, на очередной пустой остановке прямо посреди поля как ошпаренный вышвырнулся из автобуса и наотрез отказался ехать дальше. Смущенные пассажиры, выглядывая из окон, как только не уговаривали ненормального продолжить наконец движение, но Кондуктор вместо внятного ответа бормотал под нос, судорожно оглядывался и выглядел точно как истеричный ребенок в магазине. Шизик свято верит в мутные предписания к его жизни, ведь записки никогда не врали, основания для сомнений отсутствовали. Тогда пол-автобуса разгневанного люда вышли к, кажется, всего лишь перегревшемуся фантазеру, и стали бузить: — Че за концерт, вези давай! — Удар у него, что ли? Пойдем, водички те дам. — Да тебе в желтый домик, жалобу накатаю, смрад проклятый!!! Откуда таких выкапывают?! А ведь приходится выкапывать. Кадров ужасно не хватает, и наш везучий автобус был тем самым драндулетом с одним-единственным водителем, который, огибая ямы, параллельно отсчитывает сдачу, открывает-закрывает двери, кроет благим матом телефонного собеседника, дымя так, что аж мухи мрут. Но Кондуктор — нет, и всё. — Зачем я вам??? Пусть мой водитель везёт, а я останусь, всё, оставьте меня, я не хочу умирать!!! — Какой водитель, черт тебя дери? Его за шиворот, а К. кусаться. — Ах ты псина умственно отсталая, реально больной, жить надоело?! Хочешь помереть посреди дороги, ну и сдохни! — Взорвался кто-то и нервно зашагал к автобусу, пока другие пассажиры с лицами, преисполненными гребаного стыда, отчаяния и испуга, провожали того взглядом. Замаявшись ждать, когда Кондуктора отпустит, вышел и его дорогой-любимый. — Хватит, а, поехали, шиза все эти твои гороскопы. Вырубай псих быстро! — Нет, езжай без меня!!! Мне нельзя, не могу, нет, нет!!! — Кондуктор жадно вцепился в указатель. — Может, скорую ему? — Какую скорую, обалдел? Тут даже связи нет, на километры — ни души. Давай вяжи его. — Пошлите, жарко очень, не стоять же тут целый день… Водитель поглядел-поглядел, как его ненаглядный, нервно дрожа, смотрит куда-то в себя, взвесил все «за» и «против» и решил силой взять психопата. Водитель пытается скрутить Кондуктора, но тот страшно ругается, до крови кусается и чуть не раздирает Водителю глаза. Кондуктор вцепляется в указатель, и В. бьет К. в самую рожу, разбивая в кровь нос, крепко ухватывает со спины под руки, тащит к автобусу, но К. бъется и изворачивается, со звоном рассыпая мелочь, уматывает, запинаясь и падая, и намертво приростает к столбу. — ХВАТИТ, ты, сука психованная, либо хорош рядиться, либо брошу как собаку! — К ЧЕРТУ, а я что говорю! Езжай! Водитель со злобой смачно сплюнул кровью, плевок впечатался в иссушенную грязь в сантиметрах от спасенного. — Что за наплевательское отношение к своей работе! — Только и прошипел Водитель. Поднимая жаркую пыль, он резко развернулся и ушел в автобус, подергиваясь от переполнявших его эмоций. — Что за наплевательское отношение ко мне! — язвительно ответил Кондуктор про себя, разглядывая брызги крови. Он не насмелился сказать это вслух, чтобы не спровоцировать Водителя на еще большую агрессию. — Это такая же твоя работа, как и моя. Ничего, перебъешься. На улице лето, облачно и в целом прохладно. Обшарпанный столб с табличкой «колхоз БИРЮКИ➡» у своротка в бескрайнюю плоскую синь, засеянную уже подрастающей кукурузой, у адекватного человека вызвал бы отторжение. Но делать нечего. Раздосадованные пассажиры ругаются и спорят, бабы орут — «Как же так?!», — и машина нервно трогает, рывками дребезжит по ямам, отчего кто-то громко падает, явно задевая соседей, визги пыльными взрывами тревожат окрестности, но постепенно замолкают с удаляющимся автобусом. конудктор остается посреди земной плоскости без единой возвышенности, одни поля и тополя на километры окрест, задом в бликующей россыпи десяток и десятиков… Что делать? Он сначала долго сидит. Решает ждать, пока мимо не поедет фура или может трактор. Или телега на лошадиной тяге, тут такое не редкость. Его охватывает отчаяние, паника, голод, жар, сухость. Он идиот, ничего не оставил себе из вещей! Одна мелочь… и бумага! Хотя бы есть, чем заплатить. Но некому. Никто не едет час, два… Он впадает в небытие, тяжелый жаркий сон, и просыпается только около 5 вечера, судя по солнцу. Неизвестно, проезжал ли кто. На обочине его навряд ли могли заметить. Отчаявшийся лох решает идти к бирюкам. Долго идет, перпендикулярно отдаляясь от трассы, его страшно мучает жажда. Нет обжигающих лучей, но и желанного дождика тоже нет. Небо будто в кумаре, и нарастающий закат тревожно просвечивает пыльный свет через перьевые облака. Душное стрекотание саранчи на уже идущем вкось солнце, стягивающие под горлом флюиды копошения насекомых, неухоженные полуиссохшие поля вызывают смутный страх. К. идет вдоль тополиной высадки, и ветер жарко парящей земли с шелестом тополей сводит его с ума, обезвоживает слизистые своей томной неизбежностью. Запахи трав и перегноя удушают изнуренного К. Он идет по сухой изрытой земле, в которую проваливаются, загребают пыльные камешки резиновые сланцы. Шагая, Кондуктор начинает странно припадать на одну ногу, но не обращает на то внимания. — Пи-и-ить... — он едва ворочает сухим языком во рту и пытается сглотнуть, причиняя тем острую боль горлу, в которое, кажется, намело мелкие крупицы пыли. Все его нутро будто трескалось и обжигало горячим песком. — АЙ!!!!! — Кондуктор наступил на маленькое стеклышко и взвыл от резкой боли, обнаружив, что с ноги пропал тапок! Вой подступает к горлу. Горько-соленый ком переростает в неслышный писк, резкое прерывистое дыхание распаляет его до истерики. С воздухом он глотает окровавленные сопли, кашляет, у Кондуктора не выходит выдавить слов. Разглядывая кровоточащий порез и держа баланс на одной ноге, с искаженным обидой лицом только губами он выносит: — Ну как… как так-то, а, что это за пиздец-то, а… — Он озирается кругом, кусая губы, и выразительно вытирает рукой под носом, где слоями запекшаяся кровь никак не переставала течь, нарастая слоями корок и мешая дышать. К. смотрит на запястье со вздутыми пульсирующими венами, где от ладони до самого локтя единым смачным движением размазана густая сопливая кровь. Беззвучная ругань надрывным резким кашлем переростает в крик: — Сука! Пиздец нахуй!!! От сухости больно кричать и плакать, и Кондуктор просто стоит, обернувшись на совершенно серый от пыли и грязи тапок, не находя в себе сил вернуть его. — Ну и оставайся, резина несчастная!!! Не хочешь со мной идти — и плевать, разложись тут в грязи!!! — И идет дальше, ссутулив плечи, шаркая одним сланцем. Второй ногой он, превозмогая боль, наступает только носочком. Тапок скрывается за дальностью, и все нарастает ощущение, что кондуктор не сдвигается с места, или обходит прямой дорогой по окружности, и сланец вот-вот появится перед ним. Он машинально ищет серую соплю перед глазами, и идет, как осел за морковкой, за сменяющимися миражами оставшегося далеко позади тапочка. То, ободренный видом потерянной обуви, он чуть не бежит, то, обнаружив обман зрения, оборачивается, чтобы увидеть его позади. Но тапка давно нигде нет. Тополиная вереница вздымается высоко-высоко, затем затухает, обнаруживая за собой точно такое же поле, и волнами сопровождает его по иссушенной дороге. Вокруг ничего нет, кроме шелеста листвы, даже, кажется, птиц. Вдалеке замаячило что-то, кроме череды миражей серебристых луж и пыльных тапочков…