Ласковый огонёк на моей груди

Панельки, хрущёвки – унылые и избитые скелеты брошенных на произвол судьбы заброшек, которые никогда не разгрызут падальщики. Только время и природа лениво растащит по своим норкам, ещё долго вынуждая ветер уныло стонать в этих стенах, как предсмертный, горький стон. В глазах, как и в первый раз, смятение и около намёк на страх. Серёжа, как хрусталь, рядом со старыми пивными бутылками и избитыми бочками на фоне этого мрака. Олег из раза в раз мысленно сладостно содрогается от подобных контрастов на их заброшенных свиданиях. Под кроссовками с плотной подошвой тихо хрустит побитое стекло, каменная крошка как задервеневшие куски плоти со стен, сухие веточки, до которых не добирается влага да мелкие кости, о происхождении которых думать не хочется. Олег вслушивается не столько в окружающий шум, сколько в торопливые шаги позади себя. И ждёт, ждёт, улыбаясь хитровато, всё равно ж не видно. Вот на несколько секунд длительность между шагами становится короче, и Олег с готовностью сжимает ладонь, которая вцепилась в его собственную тонкими пальцами. На секунду обернуться, полюбоваться огненным румянцем на светлой коже и фоне волос цвета крайнего пламени костра, и идти дальше. Ступени лестницы, пролёты – всё смешалось в не длительную рутину. Усталость постепенно накатывает, но это же и означает, что осталось совершенно недолго. Серёжа чихает от пыли, и Олежа смеётся, губами коротко тычется в острую скулу от переизбытка чувств и снова вверх. Огонёк возгорается снова и что-то смущённое шепчет, плетётся на последнем издыхании и упрямстве. Но на решётчатой лестнице запинается, больно неустойчиво и ненадёжно выглядит. Олег делает пару шагов наверх, ободряюще улыбается и протягивает руку: можно, дескать, идти, я бы не стал тащить тебя туда, где хотя бы немного, но опасно. Серёжа верит. «Жаль нет встроенного фотоаппарата в глазах,» – думает Олег, уже стоя на самой крыше. Серёжа забавно жмурится, нежно улыбаясь и подставляет лицо только-только входящему в свои владения закатному солнышку. Свет делает черты его лица острее, и Олег не сдерживается, оглаживает грани своего агата с вкраплениями янтаря, что то тут, то там мелькающие на щеках в виде россыпи веснушек. Обводит эти яркие созвездия, чуть касается пальцами уголков губ, что растянуты в улыбке. И охает, когда его сокровище подаётся вперёд, обвивая тростинистыми руками и носом утыкается в грудь, дышит показательно-шумно, вдыхая не успевающий никогда надоедать запах. И тепло не только из-за удивительно хорошей погоды да тех же солнечных лучей и поношенной кофты. Серёжа замирает, дышать перестаёт, а после крепкими руками обнимает огонёк на своей груди, что позволяет подпитываться своим целительным светом. И ведь реально, лечит же.