Цветущие ветки миндаля

      Память упорно возвращала меня к тому, как браслет холодил запястье, как я играла его звеньями в детстве, как он всегда был рядом, будто символом того, что у нас есть прошлое, род, что я принадлежу Сеймурам. Теперь это исчезло. Пропажа ощущалась почти физически: будто на коже остался след, пустое кольцо. На следующий день мать, проходя мимо в коридоре, бросила почти между делом:       — Мистер Блэйр просил, чтобы его комната была в порядке. Полли, займись этим.       Полли поклонилась и направилась к лестнице. Я сидела в кресле с раскрытой книгой, но глаза скользили по страницам, не видя ни слов, ни строк. Внутри всё ещё звучали вчерашние слова матери про браслет.       — Можно с вами? — вдруг сорвалось с моих губ.       Полли оглянулась. На её лице мелькнуло лёгкое недоумение, но затем она пожала плечами:       — Конечно, Нора.       Мы поднялись на второй этаж. Лестница скрипела под нашими шагами, и, казалось, каждый звук отдаётся в груди. Дверь в его комнату поддалась легко, и вместе с хрустом паркета хлынул резкий, пряный запах, будто сама кожа и дыхание остались здесь после того, как он ушёл. Табак, масло красок, немного пыли и лёгкий оттенок одеколона.       Я шагнула внутрь, и комната оказалась не такой хаотичной, как я ожидала: кровать аккуратно заправлена, на спинке стула висел тёмный, шерстяной пиджак, рядом на полу стояли ботинки, будто он снял их, возвращаясь глубокой ночью. На столе книги в кожаных переплётах, альбомы для эскизов, и среди них одна тетрадь, чуть потёртая, с тёмной обложкой. На ней виднелось круглое пятно — след от бокала.       Полли уже стягивала простыни с постели, отряхивая их от пыли.       — Я схожу за чистыми, — сказала она и исчезла за дверью, оставив меня одну.       Тишина в комнате была особенной. Даже скрип половиц под моими ногами звучал громче, чем обычно. Я подошла к столу, протянула руку и коснулась тетради. Кожа обложки была теплее, чем я ожидала, словно хранила в себе остаток тепла его рук, и сразу поняла: это был другой дневник.       Первый, тот, я спрятала обратно тогда же, с дрожащими руками и сердцем, что едва не выскочило из груди. Далее поклялась себе не открывать больше чужих страниц. Однако, сейчас передо мной лежала новая тетрадь, обложка с едва заметными потертостями, запах свежих чернил. По всей видимости он писал её недавно.       Я колебалась — секунду, две… и всё же открыла её.       Чернила ложились неровно, строки будто царапали бумагу.       Она младше меня на столько лет, что иногда я сам себе кажусь чудовищем.       Она дочь богатой британской семьи. Правильное имя и правильный дом, весь этот чёртов блеск.       А я никто. Всего лишь художник, сирота, с приёмными фамилиями и с прошлым, которое прячу как сор из кармана.       Нам не положено даже стоять рядом, и всё же мы стоим…       Я хочу её. Не образ, не отражение, а будто её саму.       Хочу взять её за руку, прижать,       хочу прийти к ней, лечь рядом и…       хочу взять её целиком, чтобы она стонала моё имя       (нет. нет. не могу так писать).       Тело моё — предатель. Оно выдаёт всё, что я так тщательно скрываю. Когда она смеётся и касается плеча — я весь горю и мой член тоже.       Она даже не понимает, или понимает?       Внутри под животом все напрягается и копится — и я не знаю, что делать с этим напряжением. Я не могу его выплеснуть, вот так просто.       Нет, я, мистер Марк Блэйр все еще в сознании. Я не могу потерять все из-за одного сексуального импульса.       Если бы она просто прямо сейчас повела пальцем по моему члену. Я бы тут же кончил. Как нелепо и стыдно для мужчины вроде меня. Меня всегда было       сложно довести до такого, но вообрази её палец надо мной, и я уже кончу. Что это такое вообще?..       Я хочу её.       Но не могу.       Не имею права. Не сейчас. Может, никогда.       (зачёркнуто, размазано чернилами).       Лучше просто не жить, чем испытывать то, что я чувствую сейчас. Лучше бы я никогда не приезжал в Шеффилд.       Ей нравится музыка, особенно скрипка. Утрами она играет Чайковского. Ей не нравится, когда смеются, когда она играет, даже если смех невинный и чистый. И когда над ней просто шутят — она любит серьёзность.       Нравится смотреть на меня так, будто я загадка. И не нравится, когда я отмалчиваюсь, потому что она чувствует.       Она закрытый человек и не любит общаться со всеми подряд, предпочитая кого-то одного, что мне очень нравится. Я хочу быть этим одним.       Забавно подтягивает ремень платья, чтобы удлинить ноги и поднять талию. Всегда старается казаться больше, сильнее и умнее других, даже меня. Но ей не нужно этого — внутри она, вероятно, и так больше меня.       Видит в людях большее, чем внешность и статус. Чему я поражён. Вся из себя типичная оруэлловская интеллектуалка.       У неё есть настоящий герб.       Их род когда-то владел землями, отправлял корабли, ставил печати, они были колонизаторами.       А я?.. Кто я?       Я — очередная колония Британской империи.       Не страна, а человек.       Сколько бы я денег ни заработал, какое бы имя ни построил — она всё равно будет моей хозяйкой.       Ведь в каждом фунте, что ложится в мои руки, я вижу её лицо.       Королева Елизавета смотрит с банкноты, но для меня это Элли.       Эти деньги пахнут её родом, её кровью, её властью, они одно целое. Быть может, они даже родственники.       И на последней странице, размазанной вином и чернилами, я увидела своё имя.       Ellie, Ellie…       Повторённое снова и снова, всё крупнее, неуклюже, будто он уже не писал, а кричал. Я захлопнула тетрадь, сунула её обратно в стопку книг и отдёрнула руки, будто обожглась. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла Полли с охапкой чистого белья.       — О, ты здесь, Нора, — сказала она просто, не заметив моего лица, вспыхнувшего от жара. — Давай натянем это вместе.       Я подошла к кровати, помогала расправить простыню. Пальцы всё ещё дрожали, и я прятала их в складках. Когда мы закончили, Полли сказала:       — Всё, на сегодня хватит. Надеюсь, ты протерла тут пыль у него.       Мы вышли, и я тихо закрыла за собой дверь, будто вовсе ничего не узнала. Пальцы все еще дрожали от прикосновения к дневнику так сильно, что огонь будто расползался внутри. Мне было стыдно узнать, что он писал обо мне как о женщине, грубо, откровенно и без прикрас. Каждое слово, обнаженное до нерва: «моё тело — предатель», «я кончу от одного её пальца». Никто и никогда прежде не говорил обо мне так.       Хотелось оттолкнуть и забыть эти строки, но меня било жаром от того, что я вовсе не ненавидела это. Наоборот во мне что-то откликалось, будто я сама жаждала услышать именно такие слова. И это противоречие терзало меня. Он видел меня такой, какой я сама не знала себя. Смешной и упрямой, с моими попытками казаться выше ростом, серьёзной, когда играю на скрипке, не любящей насмешек… Блэйр заметил всё, даже каждую мелочь. Даже то, что я сама не умею принять и всегда так отчаянно пытаюсь скрыть. Мое сердце сжалось, зубы оскалились от чувства такой откровенной обнаженности перед кем-то. Будто меня раздели до гола и изучали под микроскопом. Но, быть может, это настоящая близость в самом деле, а не слабость?

***

      За поздним завтраком за столом были только мама и пара гостей. Мама сидела в центре, раздавая замечания, будто ей принадлежал не только дом, но и воздух в нём. Адриан и Пауль спустились вместе со своими пассиями — две громкие девушки в ярких платьях, с жемчужными смехами, которые разлетались по залу. Блэйр появился позже всех, с жилетом на теле, все с той же ленивой вежливостью, которая всегда выводила маму из себя. Налил себе кофе и сел чуть в стороне, отвечая коротко и ровно, будто его и не было в компании.       Я отворачивалась, делая вид, что поправляю скатерть или интересуюсь булочками. Затем украдкой бросала взгляд, чтобы встретиться с ним глазами, но он вновь избегал меня. Днем мы стали чужими и холодными друг к другу, словно вчера ничего и не было. Это была вынужденная мера: чем ближе мы становились, тем натянутыми были дни дома.       В полдень, поднимая голову, я видела его фигуру на балконе, где он стоял, курил и листал какие-то бумаги. К вечеру все собрались в гостиной. Устроившись сбоку, снаружи я казалась такой же частью, как и все. Гости ещё сидели внизу: все смеялись так, что звенели бокалы, а Марк молча крутил в руках бокал вина, почти не вмешиваясь. Я также сделала вид, что устала, и поднялась наверх. В комнате я села за письменный стол и вырвала из блокнота маленький листок. Карандаш дрожал в пальцах, буквы выходили неровными.       Я написала:       «Когда все глубоко спят — жду тебя у себя в комнате в 01:00»       Перечитала. «Слишком прямолинейно и очень поздно» — показалось мне. Наверняка он спит в этот момент. Хотелось зачеркнуть и переписать, но чернила уже легли густо, и я оставила. Сложила листок вчетверо, поднесла к губам, будто могла вдохнуть в него часть себя, и встала.       Коридор был тихим, освещён лишь редкими жёлтыми лампами, я лишь шла босиком, так осторожно, чтобы не заскрипели половицы. Дверь его комнаты была закрыта, а щель снизу тонкой линией пропускала тусклую полоску света — значит, он ещё не спал. Сердце ударило так громко, что я замерла. Казалось, вот-вот дверь откроется, и он застанет меня на коленях у порога, прямо у двери. Я почти легла на пол, положила бумажку и двумя пальцами протолкнула её под дверь, листок заскользил внутрь, исчезнув в свете комнаты.       Я встала так быстро, что кружилась голова. На секунду приложила ладонь к двери и отдёрнула так, будто обожглась.       Назад пути не было.       Вернувшись к себе, я легла на кровать, не раздеваясь. Часы на стене отсчитывали долгие, вязкие минуты. Я смотрела в потолок, закрывала глаза, но внутри слышала только одно:       Он поднимет, прочтёт и поймёт.       Руки всё равно дрожали. Села на край кровати и пыталась послушать музыку и почитать, но буквы плыли перед глазами. Внизу всё ещё звучали голоса, смех и звон бокалов. Иногда доносился чуть слишком высокий, театральный мамин смех, тот который я знала всегда. Расположившись на кровати, я едва вздохнула и принялась рассматривать покупки, что мы купили вчера. Карты, Yves Saint Laurent… В комнате было весьма темно и лишь лампа на столе освещала пространство.       На часах было уже десять минут первого ночи. Внезапно я услышала едва уловимые шорохи, а затем шаги за дверью. Я подумала, что это может быть он. Однако, звуки шли от комнаты в другом конце коридора с нижних этажей, где остановились одни из гостей. «Две женщины и двое мужчин…». Эти звуки с каждой минутой становились отчетливее, это были не шаги, а стоны и глухие удары кровати о стену. Слышать это было невыносимо. Я проклинала мать за подобную идею «Guest house», ведь у меня было ощущение, будто я приезжаю не к себе в родной дом, чтобы отдохнуть от учебы летом, а вовсе в какой-то бордель, где я главная служанка.       Ведь у Сеймуров ведь были и другие места: старое поместье в Йоркшире, тихий дом в Бат, даже лондонская квартира. Но в Йоркшире холодно, дорого и пусто, слишком много воспоминаний о прошлом и слишком мало денег, чтобы оживить эти стены. В Батe тишина и скука, которую мать не выносит; для неё жизнь должна кипеть, а не умирать в саду с заросшими розами. А Лондон… Слишком дорог и слишком тесен, там они никогда не были дома, только наездами.       И вот я остаюсь здесь. Потому что здесь всё: мои книги, скрипка, редкие друзья. Даже если дом превратился в балаган, именно отсюда начинается моя жизнь. Уехать в Йоркшир значило бы снова запереть себя в клетке воспоминаний, которых я не хочу.       Я лишь отвернулась к стене и зажмурилась, но внутри все сжималось от ощущения, что это все рядом, в моей комнате, слишком близко, чужое и грубое. Я ждала пока это закончится и решила попробовать включить музыку в плеере, но даже сквозь нее эта близость была мне слышна. Тем временем я стала задумываться о том, сколько дней мне осталось до отъезда в Лондон. О том, куда я поступлю. Где я буду этой осенью.       Через несколько минут стало тихо. В коридоре скрипнула дверь и послышались томные вздохи, легкие шаги и шепот, а затем снова тишина. Тогда мне показалось, будто я вовсе и не хочу сексуальной близости, если она звучит так со стороны. Нет, вовсе не такой.       На часах было уже полвторого ночи — значит он правда проигнорировал. Наверное и правильно, а я как дурочка сижу и жду его. Он взрослый мужчина, в конце концов, зачем ему слушаться просьб какой-то девочки?..       Глаза постепенно стали закрываться, и я попыталась дождаться ещё пяти минут, ещё десяти. Но усталость оказалась сильнее. Я уснула так в ночной сорочке, с полуоткрытым окном, с надеждой в сердце, которое всё ещё било в ожидании, и с глупой мыслью:       Он не придёт. Он не прочтет. Он никогда меня не поймёт.

***

      Где-то в глубине ночи в мою дверь отдаленно постучались. Я взглянула на часы, на которых было время половины третьего, и весьма удивилась о том, кто это может быть. Надежды о том, что это Блэйр, не было, может это был просто гул ветра за окном или кто-то из гостей не спит. Или мне показалось. Включив лампу, я тихо подошла к двери и открыла её. В коридоре было весьма темно и передо мной появился знакомый силуэт — к моей радости это был мой рыжий человек. Марк выглядел весьма уставшим.       — Прости, что я так поздно, — промолвил он. — Мне казалось, что ты, как и я, не спишь сейчас.       — На самом деле я спала, — я вытерла свои глаза.       — Ах! Извини, я-я тогда пойду. Не буду мешать.       Марк замешкался — он начал затирать рукава, пытаясь спрятать свои руки. Это выглядело очень мило и забавно. Он уже было обернулся, чтобы уйти, но я схватила его за этот самый же рукав, на что тот удивился.       — Почему ты опоздал?!              Блэйр тихо ответил, почти шепотом:       — Я спорил сам с собой два часа. Проиграл только в три и решил прийти к тебе. Я понял, что не усну, пока не увижу тебя.       Я держала его за рукав и не отпускала — мы все еще стояли у порога.       — Я ведь слышала стоны в час ночи. Это был ты?!       Он замер, посмотрев прямо в глаза.       — Что?! Это не я.       — Я не верю, — сказала я упрямо.       — Значит, я уже настолько плох в твоих глазах, что ты первым делом думаешь про меня именно это?       В его словах прозвучали горечь и обида, и я стыдливо опустила взгляд, но пальцы сильнее вцепились в его рукав. Рыжеволосый выдохнул и тихо добавил:       — Тогда скажи мне, что сделать, чтобы ты поверила? Потому что я клянусь, это был не я.              — А с кем… с кем вы могли бы? Здесь ведь полно людей…       Блэйр приподнял бровь.       — С кем, Элли? Ну правда. С кем тут заниматься этим?       — А вдруг… — я нахмурилась. — С госпожой Харпер?       Марк не выдержал и даже рассмеялся на весь дом с оттенком возмущения — кажется наш скандал слышали все.       — Ты серьезно?! С ней?       — А почему нет? — не уступала я.              — Она выше меня на голову на шпильках, с этими тяжелыми локонами и ярко-красной помадой. Для меня это выглядит нелепо. Мне чуждо.       Я не отпускала его рукав и резко потянула за собой в комнату, удержав у стенки, и хлопнула дверью на весь дом. Затем зажала его.       — А вдруг не Харпер… а жены гостей? — выпалила я, сама удивившись такой смелости. — Адриана или Пауля. Они ведь… все время смеются и вьются рядом, будто нарочно. Уже Харпер завела роман с Адрианом, так и вы можете.              Он вскинул голову и посмотрел на меня так, словно я сказала самую нелепую вещь на свете.              — Элли, — произнёс он медленно, — Я не вожусь с чужими женами.              Слова прозвучали так спокойно, что я на секунду даже не нашла, что ответить.              — Значит, ты так разборчив?              Он медленно наклонился ближе, и добавил тише, будто доверяя только мне:              — Нет. Просто у меня есть давно та, с кем я хочу быть.              — И кто же это?              Он не ответил. На его губах дрогнула улыбка, но слова так и не прозвучали. Вместо этого он смотрел на меня долго, пристально, будто боялся мигом испугнуть правду. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. В этом взгляде было больше признания, чем могло бы вместить любое слово.       Я отвела глаза первой и отпустилась.              — Раз ты пришел, думаю, это важно… Тем более мне правда есть, что рассказать и лучше сейчас.       Рыжеволосый улыбнулся, предвкушая и недоумевая явно, о чем я.       — Рассказывай.       Он вновь обернулся посмотреть на мою комнату — стол, кровать, окно и цветы. С окна заметно дуло и край комнаты беспечно заливал красивый лунный свет, а во дворе кое-где тихо шелестела листва и ветер. Блэйр прикоснулся к стенке.       — Эти же стены тоньше бумаги. Даже я слышу, кстати, каждый твой шорох. Как ты играешь. Как ты слушаешь. Как ты…       Внезапно он замолк, будто поняв, что сказал слишком много. Его взгляд скользнул к открытому окну.       — Как ты… дышишь, — договорил почти что шепотом.       По моим щекам пошел жар, и я опустила глаза. Марк отступил на шаг, подошел к окну и всмотрелся в сад.       — Как ты засыпаешь с открытым окном, разве тебе здесь не холодно?.. Кстати, никогда не видел ваш сад с высоты. Он и правда большой.       Обняв себя руками, я пыталась скрыть, как быстро бьется мое сердце. Вслед за ним наступило молчание. Странным образом в моей душе все же оставались эти стоны в комнатах снизу, что все еще не покидали меня внутри.       — Скажи, ты так боишься этих звуков, что ты даже решила устроить мне допрос? — спросил он, присев ко мне на кровать.              — Мне неприятно, и это не смешно, — призналась я.       Марк усмехнулся тихо, но почти ласково.              — Не бойся. Это лишь пустой звук. Они не знают, что делают.       Я замерла, не понимая, что он имеет ввиду.       — Понятно, не знал, что ты продолжаешь все еще изучать японский, — он подошел ближе ко мне и взглянул на мои записи на столе.       — Да, ты меня вдохновил, стало очень интересно. Могу сказать теперь некоторые слова… Но для тебя это покажется чем-то смешным.       — Скажи.       Его лицо озарила нежная улыбка, но он все еще продолжал стесняться, поодаль стоя и пряча руки за спиной.       — Хм… — я схватила свою тетрадь, не в силах вспомнить, но желание «выпендренуться» перед Марком было большим. Разглядев свои каракули, что-то вспомнилось. — Так, я могу сказать. Ватаси-ва нихонго де ханасэмас. Анатава?       — Додзо еросику онэгаи итасимас. Нихонго де нантэ дзёсу ни натта дэснэ.       Я рассхохоталась от того, как странно звучало то, что он промолвил сейчас.       — Ничего не поняла, что ты сказал.       — Я сказал, что ты стала хороша в японском. А также просто вежливое пожелание в начале.       — Вот как. — Я взглянула в оборотную сторону своей тетради, но все равно продолжала смотреть на него, не представляя что делать или говорить дальше. — Садись куда-нибудь. Не вижу смысла стесняться нам обоим.       — Ах, — он еще сильнее будто засмущался и растерялся от моих слов. — А куда мне можно?       — Можешь, прямо ко мне на кровать. Особо выбора у меня здесь нет. Мы же не в гостиной или еще где, чтобы выбирать.       Марк усмехнулся, аккуратно расположившись на кровати, прямо напротив меня. Нас ожидал весьма важный разговор, ведь я хотела рассказать ему про браслет, но вспомнилось про платье, к которому скользнул его взгляд.       — А это? — он кивнул на аккуратно повешенное платье черного цвета. — То самое, что мы купили вчера.       Я замерла.       — Да, — ответила я тихо. — Еще его не примеряла.       — Покажешь? — его голос был спокоен, но в нем чувствовалось напряжение, будто он сам не ожидал, что попросит.       «Покажешь?». Вздохнув, я подошла к шкафу и сняла платье с плечиков. Сердце билось так, что слышалось в висках — я стояла к Блэйру спиной, растягивая пуговицы ночной сорочки и медленно стянула ее вниз по плечам. Ткань, шелестя, соскользнула по коже и упала к ступням. Меня совсем не было видно, только луна пробивалась сквозь открытое окно и оставляла на полу бледные полосы. Тень от моих ключиц упала на маленькую грудь, и я чувствовала, как воздух ощутимо коснулся ее, так же, как его взгляд.       Стараясь не думать об этом, я накинула платье через голову. Оно обволокло тело легкой тканью, затем скользнуло вниз, обняв талию и тело, мягко очертив бедра. Пальцами поправила складки, а затем провела ладонью по бокам. Обернулась так, будто ничего не было. Марк сидел на моей кровати неподвижно, в полумраке и отражении лунного света, что я едва различала его лицо. Но глаза… даже в глубокой темноте они были так узнаваемы и сосредоточены на мне, что моя кровь бросилась к щекам.       — Красиво, — произнес он тихо и холодно. — Тебе идет.       Натянув легкую улыбку и скрыв румянец с щек, я сказала:       — С-спасибо. Оно мне и правда нравится. Я думала, может, оно слишком хорошее для меня.       Блэйр качнул головой, и лунный свет очертил резкую линию его скулы. Я сжала ткань платья, стараясь держаться ровно.       — Слишком хорошее? Не говори так, — произнес он тихо, но твердо, а затем поднялся с кровати, подойдя ко мне.       Доски пола скрипнули, и я задрожала от того, насколько близко он был. Я отвернулась к зеркалу, делая вид, что проверяю, как оно сидит, но пальцы дрожали. И в зеркале показалось его отражение — высокая фигура в полумраке, лицо почти скрыто тенью, лишь видны его глаза, а рыжие волосы моментально стали каштановыми, и луна отражалась на них. Он остановился так близко, что почувствовалось дыхание у виска.       — Так что ты хотела мне рассказать, Элеанор… Что решилась смелости позвать меня сюда и написать записку, — голос был низкий и натянутый, как струна. — Это и есть твоя тайна?       Его ладонь поднялась, но он не коснулся меня, а лишь замер в воздухе, будто борясь с этим жестом. Я смотрела в зеркало, и наше отражение в сумерках сливалось в одно.       — Е-если бы это была моя тайна… — я выдохнула едва слышно. — я бы не стояла здесь вот так.              Он медленно склонил голову ближе, и в тусклом лунном свете я различала только его глаза, настороженные, пылающие, такие живые, что от них перехватывало дыхание.       — Тогда скажи, что это? — произнёс он. — Что ты скрываешь?       Я прикусила губу, не в силах найти слова. И только чуть двинулась навстречу его ладони, совсем немного, чтобы пространство между нами стало ещё тоньше, ещё острее.              — Мистер Блэйр… реликвенного браслета нет. Это то, ради чего я позвала вас сюда.              Рыжеволосый замер.              — Браслета… нет? — переспросил он.              — Да, моя мать подозревает во всем тебя. Она считает тебя проблемой и хочет, чтобы ты уехал как можно раньше отсюда.       — Что?! — Марк был явно шокирован и растерян. — Но я ничего не делал. Почему такие обвинения? Я думал, я ей понравился…       — Просто все очень странно стало в нашем доме с твоим приездом. Все изменилось — сад, цветы, поля, а особенно я.       Он прищурился.       — Что ты имеешь ввиду?              — Я. я.       Пожалуй, как трудно сказать что-либо, а именно то, что покоится глубоко в душе в тебе. Трудно сказать человеку, который тебе больше всего нравится. Почему так трудно признаться в чувствах?       Мое самообладание растерялось, и я весьма покраснела, не найдя, что сказать. Его вопрос «Что ты имеешь ввиду?» был настолько интимным — да, я могла сказать что-то вроде «Ты мне понравился» или «Ты повлиял на меня», но как бы он среагировал?       Я бы хотела признаться тебе в любви, но сказать это в открытую очень трудно, поэтому я ничего не скажу. Я не останусь в твоей жизни надолго — и я знаю это. Но ты, та жизнь и человек, который был нужен мне все это время. Я думаю о тебе, как о своем лучшем друге, и да, это звучит глупо. Слова — бесполезные устройства.       «Прошло много-много времени с тех пор, как я запомнил твое лицо»       «Прошло четыре часа с тех пор, как я пришел к тебе»       — Я понял. Хорошо.       Он встал и похлопал меня по плечу. А затем добавил:       — Не смущайся. Твои чувства нормальны. Я уже много говорил об этом ранее.       Его рука, покоившаяся на моем плече, казалась такой, будто священник из церкви держит ее на мне, и это чувство наполняло чистой водой мой бассейн из грязных вод, заросших тиной. Словно вся застенчивость и тревожность смывается с себя с этим прикосновением. Быть может, если я звучу глупо, то пусть так и будет. Наши взгляды встретились, но я слегка убрала его руку себе с плеча, потому что мне было неловко.       — То, что Кэт говорит подобное является точной неправдой, и думаю, ты сама знаешь об этом. Есть ли предположения о том, кто это, может быть? Кроме меня, конечно…       В его голосе послышалась некая доля иронии, все происходящее казалось правда забавным. Он пытался отвлечься от неловкости нашего пребывания здесь вдвоем, вспомнив о главной теме разговора. Да, я была королем этой ситуации, однако, не могла все еще правильно держать ее.       — Я тебе верю. Полагаю, что это гости-иностранцы, Марк. Только на них указывает. Шарлотт? Вряд ли. Она наша лучшая подруга, вряд ли она способна на подобный поступок. Полли? Нет, она добрая и хорошая бабушка полных лет, уже несколько лет работает у нас.       — Тогда, кто же?       Он присел на корточки возле меня, смотря своим щенячьим взглядом и долей любопытства. Его красные волосы были невероятно красивыми в сумерках этой ночи, и я будто обнаружила новый оттенок его волос и глаз. Никогда не думала, что в свете ночи его светлые глаза могут настолько потемнеть. На лице была легкая щетина. И почему мне нравилась подобная внешность в моем возрасте? Будто я какая-то тридцатилетняя тетка подстать ему, хотя мне должны были нравится гладкие, милые и молодые мальчики. Я, в свою очередь, понимаю, чем могла бы понравиться. А он…       — Смотри, — я старалась сохранять спокойствие. — Либо это может быть Феликс. Он несколько дней назад был у нас дома.       При его упоминании выражение лица Марка изменилось.       — И что он делал?       — Он заходил в гости, мы здесь общались, кушали. И почему-то кажется, что это может быть он, поскольку мы заходили как-то в кабинет отца вместе, а именно там был этот загаданный браслет. А учитывая его бедное положение.       — И ты все еще думаешь, что это он? — он наклонил голову. — Хотя, кто знает.       Его кокетливая, невинная и томная манера разговора меня начинала раздражать — все происходящее явно к чему-то велось. Его попытки отталкивать, прятаться в первые недели сейчас казались невероятными. В моих глазах сейчас был мой Алексей, тот самый мальчик, которого бросили родители. А могу ли бросить я его также? Вопрос оставался открытым. Но я знала, что никогда этого не сделаю. Мои мысли в первые дни о том, чтобы бросить его первым, прежде чем он привяжется ко мне, сейчас казались абсолютным абсурдом. И как скоро мы меняемся. Теперь я понимала отчасти его родителей в тот момент. И мне казалось, что и Марк понимает меня таким же образом, как это делаю и я.       — Знаешь. То, что мы обсудили вчера на поле. Я до сих пор помню этот разговор. Ты часто говоришь «Это нормально» и тому подобное.       Я подняла его лицо обеими руками, и мои ладони почувствовали тепло его щек. Он все еще казался мне самой красивой греческой скульптурой из мифологии, которую я могла бы представить. Да, он возможно был для кого-то неидеальный внешне, но именно она стала идеальностью для меня.       — Если это так, то будет ли нормальным, если я поцелую тебя сейчас?       Все было таким странным. Таким необычным. Марк впервые промолчал, не зная, что сказать. Его молчание не выражало ни да, ни нет — это было полным смятением его чувств. Но однозначно в душе я знала что он хотел бы сказать мне «да», ведь сколько раз я видела нас целующимися во снах, и именно эти образы наталкивали на мысль о том, что как бы желали мы сделать это оба. Да, это будет неидеально, но моя душа желает этого.       Мой порыв столкнулся с ним, и мы поцеловались в ту ночь. Он был явно не против, хотя несколько растерян. Мне казалось, будто я ввожу его в ступор и мне следовало бы быть более воспитанной британской леди, однако кто думает о воспитанности в такие моменты.       Как ни странно, я думала, что он сразу же отойдет от поцелуя, но все продолжилось. Его темпы ответили моим, и все перешло к полной картине, такой приятной мелодии. Это был самый нежный момент в моей жизни, к которому хотелось возвращаться и возвращаться.       — Э-Элеанор, — промолвил он, снимая мои ладони со своих щек. — Я также не могу поверить, что это реально.       От его смущения я рассмеялась. Мне хотелось продолжения, ведь мне крайне нравилось его смущать, и его подобная эмоция являлась такой уникальностью для меня. Мы встали, вновь поцеловались, обнимаясь и растворяясь в этом моменте. Не заметив мгновения, наши тела буквально плюхнулись на кровать, как печенье падает в молоко. Что-то неожиданное промелькнуло в этот момент — между нами не существуют ни разница в возрасте, ни в культуре, ни в чем, ни в физических телах сейчас. Да, я его люблю. Да, мне хочется его. Сколько дней я мечтала об этом моменте.       Наши губы сталкивались друг с другом в каждом моменте, и мы буквально растворялись в этой кровати. Хотелось всегда чувствовать его запах и в целом всем сердцем.       — П-подожди… — он все еще был взволнован. — Я не могу.       На его лице отразился пот и вся та растерянность. Я поцеловала его в шею в тот момент, словно он был самой вкусной конфетой на этой земле.       — Прости. Я не могу.       Марк резко отошел от меня, взяв себя в руки.       — Мне-мне нужно все ещё разобраться. Прости. Я тебя просто обожаю, но…       Как такое возможно?       — Твои чувства нормальны, ты сам говорил и мне об этом.       — Вот поэтому у меня и нет отношений, Элеанор. Все, что мы делаем сейчас это неправильно. Это не благорассудно и не по-христиански.       Я хотела лишь смотреть на него. Он явно нервничал.       — Мы можем просто целоваться. Даже это приносит столько чувства, Марк. Ты знаешь, как мне хочется касаться тебя всегда.       — Хорошо. Но. Я думаю на сегодня все. Прости.       Рыжеволосый привстал с моей кровати, его голова явно закружилась.       — У нас все еще будет, Элеанор. Но не сейчас. Ты прекрасна. Я люблю тебя, да. Но мне нужно идти.       Я покоилась на кровати, наблюдая за тем, как он покидает меня, эта сцена невероятно расстраивала меня, однако, я верила его словам. «Если не сейчас, то потом наверняка». Я старалась понять его, уважая чувства. Напоследок он промолвил:       — Спокойной ночи. Я крайне извиняюсь, что своим появлением потревожил твой сон. Да еще таким образом.       — Нет, даже не думай так. Ты исполнил мою мечту, — я подумала, что нет ничего лучше, кроме как быть откровенной в этот момент. — А это даже лучше сна…       — В любом случае сладких снов. Увидимся завтра!       Марк старался быть невероятно чутким, однако, наш сладостный поцелуй напрочь растворил желание спать. Дверь тихо закрылась за собой вместе с его уходом, слышались его шаги. В душе оставалось некое чувство недосказанности. В ту ночь я долго не могла уснуть, ведь мое тело все еще оставалось взбудораженным — оно невольно тянулось к нему, хотелось спуститься на этаж ниже, зайти к нему в комнату и продолжать, и продолжать. Продолжить этот сон. Остановить это влечение было сложным, однако, почему-то я думала, что Блэйр чувствует тоже самое сейчас, что и я. Подобная мысль успокаивала меня, подобно легкому поглаживанию по лбу.