Его якорь

      Этот врач отличается от остальных. Те, как правило, в его присутствии смотрят исподлобья, натягивают на лица пресные маски и пытаются казаться уверенными в своём положении, но Сергей замечает, как у них трясутся руки, когда они берут у него очередные анализы. Как они спешно отводят глаза, стоит посмотреть на них в упор. Как делают всё возможное, лишь бы скорее выскользнуть из клетки с запертым в ней психом.       Рубинштейн другой. Он всегда спокойный и расслабленный, взгляд у него понимающий и даже немного добрый, будто Сергей и не пациент психиатрической лечебницы, а оступившийся ребёнок, которого родители поставили в угол. А добрый доктор придёт, возьмёт его за руку аккуратно и выведет из этой западни.       Только Сергей не верит в такие сказки. Руки ему развязали, успокоительное вкалывать перестали, но это не значит, что их мнение поменялось. Они просто поджидают удобный момент, чтобы снова нанести удар по только окрепшему разуму. Птица не появляется уже пару недель. Дал ему передышку, за что Разумовский благодарен, хотя в глубине души прекрасно понимает, что это затишье перед неминуемой бурей, которая снесёт с лица земли всё живое.       Он отодвигается на край кровати, спиной прислоняется к стене и подгибает колени, устраивая на них подбородок. Затравленным волком смотрит на Рубинштейна, который доброжелательно улыбается. Как грёбаный Санта Клаус, который из кармана сейчас вытащит большой сахарный леденец, а не шприц с успокоительным.       — Как твоё самочувствие сегодня, Сергей? — спрашивает он участливо, на что Разумовский поджимает губы. Врач ждёт ответа около минуты — терпеливый сукин сын, а потом тяжко вздыхает и качает головой. — Я не смогу помочь тебе, если ты не будешь со мной разговаривать.       Хочется рассмеяться и подолбиться головой о стену. Как объяснить Рубинштейну, что в мире не осталось такого человека, который смог бы помочь Серёже? Ни одно дорогое лекарство и даже самые действенные терапии не принесут ровным счётом никакого эффекта, когда на плече нет ощущения знакомой тяжести чужой ладони.       — Твои анализы в полном порядке, показатели, пожалуй, даже лучше, чем у некоторых людей за стенами этого здания. Но мы оба понимаем, что ты не здоров.       Разумовский дёргает уголком губ в подобии скептичной улыбки. Удивительно точные наблюдения. Было бы крайне забавно, будучи полностью здоровым, торчать в этой лечебнице, которая пропахла безумием.       Повисает молчание. Тягучее и липкое, как патока. Серёжа разглядывает собственные руки — худые и бледные, с тонкой кожей, обтягивающей фаланги пальцев и тыльную сторону ладоней. Он всегда был каким-то немощным, неспособным постоять за себя. А руки эти только и могли, что нажимать на кнопки, выстраивая двоичный код. Величайшее творение всей его жизни, полетевшее на свалку собственных проколов и ошибок.       — Я столько раз изучил твоё дело, что, при желании, могу повторить его наизусть. Что-то для меня понятно, что-то не имеет особого значения. Но есть одна деталь, которая не даёт мне покоя.       В его хриплом, вкрадчивом голосе появляются скребущиеся нотки, заставляющие Сергея настороженно вскинуть голову. Рубинштейн сидит напротив, закинув ногу на ногу. Пальцем вырисовывает замысловатые узоры на колене, обтянутом тёмной тканью брюк. А глаза, по-лисьи хитрые и прищуренные, смотрят прямо на Разумовского. Так цепко и настойчиво, не отвернуться даже. По правде говоря, в такие моменты Рубинштейн сам больше смахивает на маньяка, у которого за спиной десятки жертв.       — У меня было много пациентов. Самых разных, и у каждого своя особенная история, заставившая их пройти сложный путь, чтобы в конечном итоге оказаться здесь.       Он замолкает на мгновенье, давая Разумовскому подготовиться к чему-то, что, несомненно, поставит восклицательный знак на сегодняшней беседе, выделяющей её среди остальных.       — Я даже представить не могу, как сильно нужно любить человека, чтобы после его смерти окончательно сойти с ума.       Сергею кажется, что его под дых ударили. Картинка перед глазами, ещё секунду назад чёткая и ясная, плывёт, растягивается корявыми чёрными кляксами. Разумовский хватает ртом воздух, которого вдруг становится катастрофически мало. Жмурится, так сильно, что почти больно. Но бесполезно. Воспоминания, как цунами — захлёстывают с головой. Обрушиваются на только окрепшую психику, заставляя её трещать по швам.       Потому что не может один человек выдержать столько боли и остаться нормальным. Концентрированные страдания, пропечатанные в самой ДНК, рано или поздно скашивают, выбивают почву из-под ног, валят на землю подобно груде камней.       — Хочешь поговорить об этом, Сергей?       Просто заткнись, мать твою. Просто молчи, не смей произносить ни звука, потому что ещё одно слово, ещё один вопрос, и он просто взорвётся.       — Что такого особенного было в Олеге Волкове?       Сжимает кулаки крепко-крепко, короткими ногтями впиваясь в ладони. Старается сохранить на лице нейтральную маску, хотя внутри его рвёт на куски, раскидывает на ошмётки.       Врач улыбается, понимает, что нащупал слабое место. Ему не важны причины и мотивация Разумовского, когда тот, облачившись в костюм с птичьей маской, пошёл на улицы города жечь его граждан. Он класть хотел на чужую жажду справедливости и возмездия. На отобранные жизни и кровь, что лилась по питерской брусчатке рекой. Рубинштейна волнует лишь одно: какой силы должна быть привязанность к другому человеку, чтобы тот долгие годы сдерживал твоё личное чудовище, сидящее внутри? Что это — банальная зависимость? Желание быть нормальным, являясь частью обыденности? Ведь людские отношения, в большинстве своём, так примитивны. Дружба, любовь, семья, просто приятели, просто враги, любовники — так много ролей, но ни одна из них не является ответом на вопрос.       Предположения остаются не озвученными, но от этого не проще. Сергей распахивает глаза и затравленным взглядом смотрит на врача, в руках которого чувствует себя препарируемой жабой. Микроскопа только не хватает и острого скальпеля, чтобы залезть ему в самое нутро и под увеличительным стеклом рассмотреть сидящую там заразу, спущенную с поводка после смерти того самого человека.       Серёжа, наверное, мог бы рассказать. Позволить Рубинштейну пролезть туда, куда никто в здравом уме не сунется. Потому что это самый настоящий ад. Мясорубка, в которой нашинкована вся его жизнь.       Разумовский бы поманил его пальцем, приглашая подойти ближе. Наклонился к самому его уху и, понизив голос до уровня шёпота, поведал о всех своих горестях и печалях. Разложил всё по полочкам, так, чтобы каждая деталь встала на место, и конечная картина ответила на самый главный вопрос, заданный этим пронырливым врачом.       В Олеге Волкове никогда не было ничего особенного. Олег Волков просто был, и этого оказалось достаточно, чтобы удержаться на плаву, чувствуя себя живым.       Особенное было в другом. В тотальном одиночестве, преследующем Серёжу с детства. В холоде зимних улиц и в безразличии людских взглядов, которым было наплевать на маленького брошенного всеми мальчика.       Особенное было в выживании, когда каждый день мог стать для него последним. Особенное, наверное, было в тех малолетних уродах, преследующих беспомощную напуганную собаку. Они ведь послужили катализатором, сорвали чеку с гранаты, которая взорвала замок клетки, сдерживающей когтистого монстра.       Ничего особенного не было в обычном стандартном детдоме, но особенное было в кровоточащих ссадинах на щеках и переносице, когда его избили за просто так. Потому что он отличался от остальных, потому что был изгоем. А потом вдруг перед взором возникла долговязая тощая фигура, загораживающая редкое питерское солнце. Глаза такие льдистые, почти синие, копна непослушных тёмных волос, вызывающая усмешка на разбитых в драке губах и протянутая худая, но крепкая ладонь.       С этого дня Серёжу никто больше не обижал и лишний раз даже не смотрел на него, потому что Олег какого-то чёрта смог разглядеть что-то особенное в самом Разумовском. Позже он называл это временным помешательством или последствием удара мяча, влетевшего прямо в голову. Но правду они так и не выяснили, решив, что вместе им лучше, чем порознь.       Особенное было в долгих прогулках по городу и в профилактических тумаках от воспитательниц, когда они нарушали комендантский час. В странных, временами тупых шутках Олега, обладающего специфичным чувством юмора. Но Разумовский почему-то улыбался, даже громко смеялся, позволяя себе проявлять эмоции только в компании Волкова.       Особенное было в поделенном пополам куске хлеба или плитке шоколада. Сергей всегда съедал свою порцию быстрее, а Олег молча протягивал ему остатки сладости, потому что шоколад полезен для работы мозга, а грубая физическая сила может обойтись и без него. С годами Волков вымахал и стал гораздо внушительнее, а Разумовский так и остался задохликом с натянутой на кости бледной кожей, тонкими запястьями и мягкими прядями волос цвета расплавленной меди.       Особенное было во взаимопонимании и умении договаривать предложения друг за другом. В случайных или намеренных касаниях, когда по телу бежит ток, как от оборванных проводов. В разговорах до самого утра, пока рассвет не затапливал маленькую съёмную квартиру, проникая сквозь окна.       Особенное было в крепких объятиях и горячем шёпоте, обжигающем ухо. В касаниях шершавых ладоней, скользящих по обнажённой коже. В поцелуях, от которых внутри всё плавится, течёт по венам раскалённой магмой и заставляет дрожать.       Особенное было в переплетённых пальцах, вжатых в кровать. В затуманенных взглядах почти синих глаз, когда Олег нависал над ним, смотря прямо на него. Когда давил своим весом, прижимался так тесно, что дышать становилось невозможно.       Особенное было в чувстве защищённости и уверенности, что завтрашний день будет гораздо лучше. В горячих признаниях, слетающих с губ на самом выдохе. В громких стонах, смешанных с ругательствами, потому что блядь, Олег, медленнее, пожалуйста, я сейчас умру прямо здесь.       Особенное было в первых неуверенных шагах на пути к своей цели. В сомнениях, которые стирались одним лишь взглядом и словом. Или ладонью, сжимающей плечо и ободряюще подталкивающей вперёд. Он всегда был рядом, и это выделяло его из толпы остальных людей, которые, подобно проплывающим мимо кораблям, в тихой гавани Разумовского надолго не задерживались.       Особенное было в частых разлуках и в долгожданных встречах. В осознании, что они оба поменялись, но всё ещё идут бок о бок против всего мира.       Сергей остался таким же нескладным и бледным, но, тем не менее, вызывающим обильное слюноотделение у всех, кто на него посмотрит. Огромные счета в банках и известное имя творят чудеса, не говоря уже о смазливой физиономии.       Олег остался такой же молчаливой грозной тенью, следующей за ним по пятам и готовой разорвать на лоскуты любого, кто посмеет навредить.       А потом всё резко поменялось. И это тоже можно назвать особенным моментом — крах всего, что ты строил годами. Мечты и стремления, разлетевшиеся по ветру пеплом. Короткое слово «погиб» в личном деле и сорванный замок с клетки, которая на протяжении многих лет не подавала признаков жизни.       У Серёжи просто не было шансов, потому что он снова остался один. Без собственного сердца, вражеской пулей выбитого из груди. Без горячего шёпота и нежных касаний. Без тяжести чужой ладони, сжимающей плечо.       Теперь особенное заключалось в изобретении костюма и разработке стратегии по зачистке города, прогнившего до самых корней. В криках ублюдков, что так жестоко обошлись с простыми людьми. В запахе гари и вкусе пепла на губах. В разговорах с самим собой, кажущихся панацеей.       А этому куску дерьма, сидящему напротив, хватило смелости полезть на запретную территорию и раздербанить рану, которая и так с каждым днём становилась всё больше. Обугленная по краям и кровоточащая, истекающая гноем.       — Сергей? — тихо зовёт Рубинштейн, видимо решив, что молчание слишком затянулось.       Разумовский медленно поднимает голову и смотрит на мужчину, думая, что неплохо было бы вцепиться ему в глотку и как следует сжать, чтобы только предсмертные хрипы слышались, а не эти участливые нотки. Словно он всё понимает, хотя на деле же нихрена.       — В Олеге Волкове не было ничего особенного, кроме одного, — делает паузу, облизывает пересохшие губы и склоняет голову набок, из-за чего пара непослушных прядей волос лезут в глаза. — Он был моим якорем.       Этого достаточно. Это откровеннее самого сопливого признания. Судя по чуть расширившимся зрачкам Рубинштейна, тот тоже, наконец, понимает всю суть, которая всё это время лежала на поверхности. Протяни руку и сможешь её коснуться.       Он уходит, оставив Сергея одного. Спасибо. Это как раз то, что ему нужно. Даже наплевать уже, что Птица снова может вернуться. Разумовский так устал быть один, что успел соскучиться по этой твари.       Он продолжает сидеть, прислонившись к стене. Час, два, три. Может быть, самую вечность. А потом посторонние звуки заставляют его вынырнуть из раздумий. В лечебнице что-то происходит, из коридора раздаётся странный шум и громкие голоса.       Серёжа непонимающе хмурится и с опаской поглядывает на дверь, которая служит единственной преградой между ним и окружающим миром. Сильный удар, и она отлетает в сторону. Распахивается, обломками усыпав пол.       Перед глазами возникает знакомый силуэт, очерченный светом, льющимся из коридора. Сергей щурится, всматривается лучше и понимает, что самый особенный момент наступает прямо сейчас.       Потому что Олег — живой и здоровый, смотрит на него своими синими глазами, в которых плещутся воды Атлантики. Подходит ближе, наклоняется и кладёт ладони на трясущиеся плечи, сжимает немного, как бы говоря — вот он я, попробуй только мне не поверить.       А Серёже и не нужно повторять дважды. Серёжа улыбается искренне. Серёжа впервые за долгое время чувствует, как шторм, бушующий внутри, затихает, а его самого перестаёт укачивать на волнах цунами.       Просто якорь возвращается на то самое законное место, откуда его вырвали насильно.