Один осенний лист.

— Ты мог бы с нами поговорить, — бесстрастный голос капитана вывел из глубоких раздумий. Ацуму бросил на него задумчивый взгляд и нахмурился. — Не о чём говорить, — раздраженно бросил он, за раздражением скрывая стыд. На самом деле, говорить не то чтобы не хотелось, он не знал о чём. Все в голове смешалось, свалилось в кашу и ни одной четкой мысли не выловить. Кита ничего не ответил, и только за пристальным взглядом Ацуму уловил снисхождение. Как если бы он решил оставить его в покое, но только до поры до времени. Такой же взгляд был и у Саму. Ацуму поклялся себе, что разгребет собственное дерьмо раньше, чем они решатся с ним заговорить напористее. Откровенно говоря, было приятно, что им не все равно. Он знал, верил в то, что имеет крепкий тыл. Просто растеряв себя на пути пустого бахвальства и с ненужными людьми, он потерял и связывавшую их души нить. День, такой же как и предыдущий, был настолько паршивым, что впору было выть. Будто весь мир сговорился: стоило ему достичь дна в своём сугубом понимании собственного мира, как понимание это, вопреки ожиданиям, сделало лишь хуже. Он теперь денно и нощно мучается, весь в смятениях и муках, столько всего переосмысливает и переиначивает, что становится слишком тяжело от этого груза. Может быть, это взросление, а может, очередной импульс вдарил по нервной системе и вот теперь он оказался там, где есть. В любом случае, то ли цепная реакция, то ли гребанный закон вселенной, но факт остаётся фактом: стоило осознать своей ментальный крах, как неприятности стали случатся с ним сплошь и рядом. Будто бы собственное негативное влияние на себя же породнило его со всевозможными неприятностями. Где-то на задворках, опять же, едва-едва, скользит бредовая мысль о том, что это нечто из разряда психосоматики. Ацуму, вероятно, стал притягивать всё дерьмо в округе потому, что считал себя каким-то таким дерьмом. И всё это случилось после тотальной переоценки ценностей и себя как личности в целом. И почему всегда так? — думается ему. Разве переосмысление не является положительным действием, которое должно дать положительный результат? Разве не так это работает? Но, судя по всему, вселенная или ещё какая-то хреновина вознамерилась доказать ему: мало переосмыслить, надо переустановить, и чтоб уж наверняка, для пущей уверенности, решила зафиксировать мертвую хватку на его шее, метафорически говоря. Иначе чем чередой пиздеца это и никак не назовёшь. Сначала вспоротая рука, которую ему неделю назад зашили. Всё было нормально, но на третий день ни с того, ни с сего, она начала страшно ныть и болеть, раскраснелась и распухла, а уже в больнице, под строгий взгляд Саму, ему сказали что в рану (закрытую! обрабатываемую несколько раз на дню, с его-то педантичностью!) попала инфекция. Пришлось проваляться двое суток в больнице, залипать на белый больничный потолок исковерканный трещинами, и плыть в собственном сознании от лечебных капельниц. Только стало лучше с рукой, как на ровном месте, возвращаясь со школы домой, он отвлёкся на жалобный мяв и подвернул лодыжку. И ничего бы не было критичным, если бы на носу не висела игра! Ацуму не мог сказать, что игра эта была не так уж и важной, поскольку ни одну игру в своей жизни таковой он назвать не посмел бы. И потому, его негодование было уместным. Помимо этого, ещё куча дерьма случалась с ним за эти две недели. И ничего настолько критичного не было, а из колеи выбивало знатно. Раньше он о таких вещах никогда не задумывался, но сейчас, почему-то, всё вдруг стало иметь значение. И такие пакостные мелочи типа пролитый кем-то кофе, уехавший перед носом автобус или ошибки в элементарных вещах, которые он раньше никогда не свершал, раздражали, сбивали с настроя и портили ему нервы. Подводя итог, ему казалось, что даже погода настроена против него. Вот и стоит он у широкого окна в пустом школьном коридоре, намеренно не торопясь на занятия. Звонок давно прозвенел, все зеваки тут же разбежались по своим кабинетам, не переставая шептаться о том, какой Мия Ацуму хмурый в последнее время. Короткая трель уведомления, и он отвлёкся от своих созерцаний, переключая внимание на телефон. «Где ты? Не пропускай занятия». Саму всегда о нём беспокоился, как и сам Ацуму частенько переживал о нём. Их забота друг о друга, та невидимая братская связь, ему кажется, что именно она не позволила скатиться до точки невозврата. Смачные пендели, крепкое словцо и осуждающий взгляд брата в некоторые моменты действовали подобно ушату холодной воды. Раздутое самомнение тут же вставало на место, а от разнузданности не оставалось ни следа. Ещё чаще, Ацуму не хотел делать Саму больно. Каждый его проступок, каждое действие так или иначе отражались на нём, пусть этого никто кроме него и не видел. За безразличным взглядом или типично спокойным выражением лица, Ацуму часто мог уловить истинное настроение брата. И расстраивать его, не по мелочи или пустякам, а по причине собственной глупости, не хотелось, хотя и выходило с натяжкой. Ему не привыкать купаться и в чужой ненависти, и во всеобщем обожаний, он привык к эмоциональным горкам давно, а все ещё не хотел быть причиной грусти Саму. Они были такими же разными насколько и похожими, у них было одно днк на двоих, и этого было достаточно для того, чтобы порой держать себя в узде. И на урок он, всё-таки, не пошёл. Долго смотрел на серое пустынное небо, в котором не было ни облака, ни солнечного просвета, сплошная серость и угрюмость, будто заволокшая собой весь мир. И принимал тот факт, что самому с этим дерьмом не справиться. Благополучно прогуляв занятия, он неспешно отправился в столовую заранее, пока не было раздражающей толпы. Аппетита не было, и все же он впихнул в себя сэндвич и запив апельсиновым соком, побрел в сторону спортзала и остолбенел. Да быть того не может — подумалось ему. Реальность двинулась набекрень, мир словно застыл, и Ацуму, не способный отразить этот очередной импульс, вторил ему с приоткрытым ртом и выпученными глазами. Они, вообще-то, смотрелись великолепно. Если опустить все подробности и не задаваться вопросами (которые, за последнюю секунду, растут в нём с геометрической прогрессией) они и правда смотрелись прекрасно. Нутро встрепенулось, верно предполагая, что они, никак иначе, созданы друг для друга. Капитан не улыбался, но будто бы весь светился изнутри, заметно преображаясь. Привычная аура донельзя правильного и последовательного в своих действиях человека словно озарилась чем-то новым, окрылилась. Пожалуй, не было бы преувеличением сказать, что он окрылился. И, как и в случае с Суму, Ацуму не нужно было вглядываться, чтобы понять истинное настроение своего капитана. Он был влюблён. Ацуму был уверен в своих выводах по одной простой причине, ещё никогда и ни с кем Шинске не выглядел таким. Однако, видеть объект воздыханий своего капитана было более чем странно, учитывая тот факт, что всего неделю назад она скромно попрощалась с Ацуму невинным поцелуем в губы. Стоило ли сказать об этот Шинске? И снова, будто дежавю, он с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как девчонка замерла, остановилась как вкопанная, удивлённо смотря на него. По мере того, как события прошлой недели проносилось в хорошенькой голове, глаза её становились все шире и шире, а под конец, когда расстояние между ними было сокращено подошедшим Ацуму, она на выдохе произнесла: — Ты? — Я, — криво ухмыльнувшись, Ацуму смотрел на Мэй внимательно. Внутри стало отчего-то легко и радостно, было приятно её видеть и вновь столкнуться, как если бы это был старый добрый приятель, которого он не видел очень долгое время. От него не укрывается и внимательный взгляд Шинске, в котором нет и тени волнений. Холодный интерес мелькает в кошачьих глазах, от чего Ацуму становится действительно любопытно, какого черта сейчас происходит. Он переводит собственный взор на капитана, и тот, наконец, вспомнив о манерах, привычным тембром повествует: — Мэй, познакомься, это Ацуму Мия, мой друг и товарищ по команде, — Шинске поворачивается к девушке в пол оборота, и голос его, обычно бесстрастный и спокойный, немного теплеет. — Ацуму, — продолжает он. — Это Мэй Тэтсуя, новая ученица нашей школы и по совместительству, мы соседи, живем рядом, — Мэй смущённо улыбается и поджимает губы. — Шинске-кун, — перебивает она. — Мы знакомы. Помнишь, я говорила тебе о том, что меня чуть не обокрали, но всё закончилось благополучно, потому что один парень вмешался. Так вот, это был Ацуму… кун, — чуть неуверенно добавляет она и улыбается им обоим, растягивая искусанные губы в широкой улыбке. Шинске требуется пять секунд на осознание, он переводит взгляд на руку, на которой всё ещё есть повязка, и пазл в его голове будто бы складывается. — Вот оно как, — наконец, выговаривает он и заметно улыбается. — Я всегда знал, что на тебя можно положиться, — говорит Шинске и глаза его светлеют, выдавая не очевидное тепло, но некое его подобие. Тепло по Ките измеряется тем, как светлеют или темнеют его глаза. Ацуму не может не улыбнуться, ему всегда нравилось, когда капитан к нему снисходителен или добр, а ещё больше, не скрывает своей заботы и радости за него. Как-то так случилось, повелось ещё с давних времён, что Ацуму, как и его брат-близнец, были тепло привязаны к Шинске. И пусть они не чувствовали друг друга как в случае с Саму, к примеру, Ацуму было достаточно и того, что имелось. — Мэй будет учиться в твоей параллели, она второгодка, присмотри за ней, — добавляет Шинске, чем вводит в некое замешательство его. Ацуму не до конца понимает, что сейчас происходит, однако явно ощущает, что упускает из внимания одну немаловажную деталь. Конечно, капитан никогда бы и не стал так яростно и напоказ выставлять свои чувства или эмоции, но Ацуму всегда умел видеть, когда прагматичный Кита выставлял вокруг границы. Делал он это жестоко, хладнокровно, в своей привычной манере. И неважно было, касалось ли этого чего-то бытового, неважной мелочи, или самой важной части его жизни. Кита, как и полагалось настоящему лидеру, умел ставить на место и делал он это бесхитростно, заранее и как есть выкладывая оппоненту причину, действия и конечный результат, если тот решит своевольничать. Пару секунд помолчав и подумав, Ацуму всё-таки громко хмыкает, тянет свою излюбленную ленивую улыбочку, и донельзя довольный отвечает: — Как прикажешь, капитан. Возможно, Кита свернёт ему шею чуть позже, но пока, Ацуму делает то, что у него получается лучше всего — провоцирует. Мэй на это никак не реагирует, вероятно, пологая, что происходящее никак её не касается. Однако, Ацуму готов поклясться, что нутром чует, её их отношения будут касаться в первую очередь. — Шинске-кун, ты проводишь меня до кабинета, ладно? — осторожно касается она локтя Киты и просяще заглядывает ему в глаза, будто он откажет. Кита же, ничего не успевает ответить, потому что Ацуму, сам не зная зачем и почему все это затевает, отвечает вместо него: — Я сам тебя провожу, Мэй, — лукаво тянет он, поглядывая на них обоих. — Мы ведь теперь одноклассники. Мэй не находится с ответом, молча кивает, поправляя сползающую лямку всё того же зелёного рюкзака, с брелком Бакуго. Ацуму же, будто делает ставки, раздумывает над своими комбинациями, справедливо полагая, что у всех троих счёт равный. Появление Мэй он интерпретирует по своему. Сначала, ему хочется расшевелить ледышку-капитана, отвлечься самому и стать этаким сводным Купидоном. Но чутьё, которое ещё ни разу не подводило, подсказывает, что и его занесёт в чужие дебри. Тэтсуя Мэй, чтоб её, оставила после себя нечто новое, потаённое и прекрасное. И ему, Ацуму, чтобы разгрести своё дерьмо, нужно подпитываться этим. И во что это выльется, он не имеет ни малейшего понятия.

***

— Так вы давно знакомы, получается? — спрашивает Ацуму у Мэй, пока они ждут конца урока, чтобы она могла присутствовать на занятии сначала. Она не смотрит ему в глаза, теребя края форменного пиджака. Чёрный волос поблёскивает на свету, хотя день мрачноват. Её запах, парфюм, всё тот же каким он его, как оказалось, запомнил. Лёгкий, свежий, точно глоток свежего воздуха, и совсем невесомый, чуть сладковатый цветочный аромат. Ацуму нравится её рассматривать. Хотя натура он не очень-то и созерцательная, девчонка вселяла некое умиротворение всем своим видом. — Получается, давно, — отвечает Мэй и поджимает губы. — Как твоя рука? — осторожно интересуется она. — Жить буду, — отвечает Ацуму и не забывает одарить её привычной усмешкой. — А что с ногой? — спрашивает снова, и Ацуму забавит такой интерес. — Снова спасал кого-то? — усмехается Мэй. — А ты догадливая, — он невольно вспоминает котёнка, которого таки смог снять с дерева, пусть и нога нещадно ныла. Мэй лишь удивлённо вскидывает голову, смотря в его глаза с неким интересом, но никак не комментирует. Ацуму же успевает сделать свои какие-то выводы, как только слышит короткую историю знакомства Шинске и Мэй. И очевидно, напрашивается вполне логичный вопрос: неужели ни один из них не воспылал, что называется, чувствами? Да быть того не может. Капитан может и ледышка, но это не значит, что он тормоз и девственник, а Мэй — слепая. У Киты есть целая фан-база, была бы воля, если бы он подобное допускал, то к нему в очередь выстраивались бы все красотки префектуры. Им повезло, что он хорошо воспитан. Так что, не раздумывая, он ставит вопрос ребром: — Кто из вас по кому переболел? Картина складывается таким образом, будто это Шинске страдает безответной любовью. Но нутро подсказывает, что всё не так просто и не слишком очевидно. Мэй на его вопрос даже удивлённо оборачивается и недоуменно смотрит в ответ. — С чего ты взял, что мы вообще «больны»?! — Вопросом на вопрос? Хороший способ избежать ответа. Значит, всё-таки ты? — не в бровь, а в глаз. Мэй дёргается, да так, что крепко стискивает челюсти, лишь бы не выдать своего негодования. — Какого чёрта ты пристал? — злится она совершено по-девичьи, готовая вот-вот взорваться раздражением. Глубоко дышит своим маленьким милым носиком и хмурится. Ацуму не удерживается, до того она хорошенькая, даже милее чем в прошлый раз с вьющимися волосами. Он несильно хватает её двумя руками за щеки, пару раз мнёт их своими пальцами, щипает, и поражаясь мягкости чужой кожи, осторожно выпускает. — Прости. Ты такая сладкая, когда злишься, — нагло ухмыляется он, подмечает про себя, как хорошо смотрится на ней школьная форма, и улыбается ещё шире. Потому что Мэй на его выходку зло вспыхивает, грозно дышит и, к его счастью, звенит звонок. Ацуму подмигивает и теряется среди нахлынувшей толпы школьников до того, как Мэй до него дотянется. Внутри двойственность ситуации неприятно скребёт затылок. Теперь он сомневается в том, что вообще затеял всё это. Никакой пользы, сплошные проблемы и внутренний диссонанс. В итоге, промаявшись, он решает плыть по течению и будь что будет. Так на него не похоже, однако другого выхода не остаётся, ведь и ситуация неординарная. — Самое глупое, что со мной случалось — это ты, — мяч прилетел ровно в затылок, на секунду выбивая из него весь дух. Он и сам не заметил, как оказался на пороге спортзала, где ребята уже разминались. Кроме второгодок, никого больше не было. Ацуму раздражённо скинул с плеча рюкзак и нахмурившись, отправил мяч обратно. Рука заныла от резкого движения, как и нога. Он невольно сравнил себя с калекой. Саму, конечно же, тут же его поймал и закатив глаза, негромко выдал: — Недоразумение ходячее. — Не меньшее, чем ты, — парировал Ацуму и отправился в раздевалку, попутно ловя недобрые взгляды и других товарищей. Их недовольство было вполне уместным. Ацуму в последнее время вёл себя хуже всякой скотины: огрызался, постоянно отгораживался, о командной работе и думать не хотел. Точнее, ему казалось, что он делает всё возможное как лучший связующий, но на деле, выходило так, что всё одеяло он перетягивал на себя. Его нынешнее состояние — это итог собственных усилий, который должен был быть другим, но оказался таким вот. Впереди национальные, но чёрт знает, как он соберётся к этому времени. Как оказалось, одной любви мало, для того, чтобы быть действительно хорошим игроком. Он часто думал о том, почему Шинске не трогает его, позволяя подобному происходить. Как не трогают и тренера, лишь хмурятся, но на всякие дурацкие выходки закрывают глаза. Крамольная мысль, что они видят в нём лишь силу своей команды, а не товарища и друга, порой мелькает на задворках сознания. Раньше, когда они были младше, так и было, и ему было плевать на чужие косые взгляды и разлад внутри команды. Но позже, все эти детские распри между ними стали связующим элементом и катализатором, чтобы узнать друг-друга получше. И глупую мысль приходилось отметать, полагая, что в этом замешан капитан, не иначе. В последнее время выигрывали они еле-еле. Ни о каком красивом и захватывающем матче и речи быть не могло. Они выцарапывали победу грубой силой и напором, так непривычной тактикой для их команды. И пусть обычно, подобное им претило, но из-за него, Ацуму, команде выбирать не приходилось. Теперь, когда он, наконец, стал осознавать собственный крах как личности, он видел, к чему привёл и свою команду. Это не могло не угнетать. И пока из-за подвернутой лодыжки, он не мог играть, у него выдалась отличная возможность посмотреть на них со стороны и поразмыслить обо все в целом. Пока он сидел на скамье, спортзал потихоньку заполнялся остальными игроками. Кита вошёл прежде, чем появились соперники. Сегодня они играли со студентами колледжа, потому, капитан был серьёзен как никогда. Мазнув по нему взглядом, он нахмурился, но ничего так и не сказал.

***

3:2 Это не тот счёт, с которым он бы хотел, чтобы они выиграли. К его удивлению, без него команда сыграла в обычном ритме, без нервов и спешки, без неожиданностей. Капитану пришлось быть всё время на площадке, но скорее всего, именно это и позволило ребятам не паниковать и не нервничать. Обычно, это он, Ацуму, вёл команду. Так или иначе, инициатива постоянно исходила от него и ребята не сомневались на площадке. Но сегодня, это делал капитан и пусть подобное не было новостью, ведь он был лидер, сегодня Ацуму снова убедился в том, что Шинске прекрасно справляется со своей ролью капитана. Что кольнуло сильнее, так это, что они могли сыграть прекрасно и без него. Саму всё ещё оставался на площадке, и пусть он был менее страстен, но у них, как и говорилось, все ещё одно днк на двоих. Нужны ли другие объяснения тому, почему он настолько хорош? Отсюда, с места на лавочке, Ацуму смог разглядеть, наконец, что если он не перестанет тянуть всё одеяло на себя, если не перестанет слепо и бездумно вытворять всё то, что приходит в голову во вред другим, и себе в том числе, то он попросту потеряет своё место. Никто не станет с ним проводить долгие и нудные лекции в надежде на то, что он вдруг усмириться и поумнеет. Никто не станет этого делать не потому, что не захочет. А потому, что он сам этого не позволит. Сколько себя помнил, а чужого занудства терпеть не мог, как и попытки насесть и образумить. Всё что он делал, всё о чем он думал и размышлял — он должен был придти к этому всему своими силами. И кажется, Шинске понимал это лучше всех. В конце игры, он снова бросил на него пристальный взгляд и снова ничего не сказав, исчез в недрах раздевалки и душевых. Ацуму решил уйти до того, как Кита или Саму решат с ним заговорить. Медленно ковыляя между деревьями на заднем дворе школы, он впервые позволил своим чувствам взять верх над собой. Не тем, что обычно, а тем, что скрыты в нём глубоко внутри. Было страшно, жуть как страшно. Страшно осознать, понять и довериться. Но больше всего, его тяготил страх неизвестности. Что принесёт с собой то будущее, о котором он старался не думать? Что станет, когда уйдёт Шинске? Что станется с ними, когда они и сами станут выпускниками? Ацуму бежал от себя, от действительности и реальности, в которой, рано или поздно, им всем придётся делать выбор. И было страшно думать о том, что в итоге, он останется один. Без них. Без команды. Без Шинске и Саму. Один в поле не воин. Что он представляет из себя один? Кто он без них? Внешне может и представляет некое подобие аса, силы в нем хоть отбавляй, как и упорства. Но кому он сможет довериться потом? Никому. Никто не сможет заменить их. И именно это пугало больше всего. Он понимал, что страх этот иррационален, неправилен в своём существовании и понимании. Но ничего не мог с собой поделать. По-хорошему, нужно научиться бороться с этим. А как и с чего начать, понятия не имеет. Мысли невольно тянутся к Мэй, в голове вспыхивает тонкая трель скрипки и грустная, но удивительная мелодия. И то умиротворение, которое он ощущал, пока слушал её игру. Будет ли слишком настырным, попросить её сыграть? Он только сейчас понимает, что занятия давно закончились. Плутает по опустевшим коридорам, где изредка в кабинетах каких-то кружков мелькают школьники. Осторожно ступает в сторону кабинета музыки, надеясь, что быть может, она там, и облегченно выдыхает, когда замечает чёрный жгут блестящих волос. Мэй и ещё парочка чудиков сидят в кабинете, но каждый занят своим делом. Она что-то неспешно записывает в тетради, изредка перелистывая учебник. Хмурится и кусает губы. А у него все мысли растворяются, исчезают и наблюдение за ней, дарит блаженный покой. Он неслышно входит в кабинет и садится позади неё. Те, кто заметил его удивлённо вскидывают голову, однако так и не произносят ни звука. Мэй же, даже не чувствует чужого дыхания в свой затылок, продолжает упорно строчить в тетради, и Ацуму не имеет ни малейшего желания отвлекать её. Я просто понаблюдаю — думает он, ложась на парту и уложив голову на здоровый локоть. Узкая девичья спина, сгорбившись, то и дело извивалась, пока она двигала руками, перелистывая учебник и тетради. Хвост забавно дёргался из стороны в сторону. Ацуму залип, с удивлением подмечая, что никакие посторонние мысли в голову не лезут. От блаженного спокойствия и сам не заметил, как уснул. — Ацуму-кун, — послышалось издали. — Ацуму-кун, просыпайся, — девичий голос казался смутно знакомым. Что-то лёгкое и невесомое пощекотало сомкнутые веки. Он нехотя разлепил глаза, с удивлением обнаруживая на себе пристальный взор Мэй и кончики её волос, которыми она и щекотала его. — Я что, уснул? — спросил Ацуму охрипшим голосом. Окинул опустевший кабинет сонным взглядом и заметил, что за окном прилично стемнело. — Я даже не слышала, когда ты вошёл, — Мэй улыбнулась. — Почему ты здесь? — спросила она и это был действительно хороший вопрос. Почему он здесь? Потому что снова бежит от реальности, или потому что надеется, что новые эмоции смогут помочь преодолеть этот долбанный кризис личности? А может, всё вместе? Или, быть может, потому, что Мэй действительно красивая. И её чертовски сильно хочется поцеловать? Но вслух он выдаёт, конечно же другое, не менее странное. — Сыграй для меня, Мэй, — просит он и вкладывает все свои чувства в эту странную просьбу. Тянется к ней, чтобы почувствовать её запах и слабо улыбается, когда она не отталкивает. Между ними миллиметры, и это расстояние легко пересечь. Оба замирают, упиваясь моментом. — Что ты хочешь, чтобы я сыграла? — шёпотом, будто боясь испортить момент, спрашивает она. — То, что ты играла тогда. Хочу снова услышать эту мелодию, — таким же тихим голосом вторит ей Ацуму. Её близость пьянит, лишает здравого смысла, однако, он сдерживает свой порыв. Мэй отстраняется, снимает с себя школьный пиджак, оставаясь в одной тонкой рубашке, сквозь которую видно очертания белого лифа. С той же щемящей нежностью, которую он запомнил, она достаёт свой инструмент и пару секунд поглядев на него, начинает играть. Восторг, который он испытывает, не описать словами. Снова та живительная сила бурлит по венам. То, как она играет, отдаваясь во власть музыки, как смотрит на него, всё это кажется нереальным, но самым лучшим, что случалось с ним за последнее время. Мэй смотрит только на него, не отводит своего тёмного взгляда, играет и вкладывает всю себя в звучание этой мелодии. В этот раз, она играет дольше. И продолжение неизвестной музыки заставляет его прикусить губу, потому что темп нарастает, становясь все более напряженным. Будто бы близится кульминация, музыка звучит напористее, но не теряет своего волшебного очарования. Длинные и тонкие девичьи пальцы порхают по струнам, заставляя его засмотреться на их изящные движения. Она заканчивает играть последним длинным аккордом, который звучит пугающе и прекрасно одновременно. Громко выдыхает, прикрывая глаза, и широко улыбается. — Как на этот раз? — спрашивает Мэй. Ацуму не отвечает. Поднимается с места, снова, в несколько стремительных шагов, оказывается рядом. На этот раз, загоняет её к стене и не размениваясь на разговоры, целует. Целует жадно, вылавливая языком её удивлённый вздох. Мэй сначала пытается его оттолкнуть, своими тоненькими руками толкает в грудь, но Ацуму от этого лишь дуреет, делаясь напористее. Прижимает её к стене, бесстыдно просунув собственное колено между её ног. Руками цепляется за талию, и целует голодно, готовый сожрать её всю. Мэй такая хрупкая, такая маленькая рядом с ним, что это не может не трогать его. Он делается изголодавшимся животным. Поцелуй этот похож на взрыв его эмоций. Не зная куда их деть и как с ними справиться, он не придумывает ничего лучше, чем это. Как-то так случается, что вкладывая все свои чувства, все накопившиеся эмоции, он вкладывает и свою страсть. Языком лижет ей губы, нежно и сладко, от чего Мэй перестаёт сопротивляться, открывая, наконец, свой рот пошире. И Ацуму не думает, он просто делает. Сливается с ней в таком поцелуе, что невольно рычит и стонет, оба стонут от сладости, от феерии чувств и накала эмоций. Воздуха категорически не хватает, приходится отстраниться, и именно это позволяет взять себя в руки. Упираясь носом ей в шею, Ацуму глубоко дышит, пытаясь придти в себя, а после, совсем не по-джентельменски отталкивается и уходит прочь, забывая даже о том, что болит нога. Ни оборачиваясь, ни прощаясь, ни извиняясь. Настолько Ацуму потрясён собой и тем, что случилось.