Очаровательный.

Кимура-сан был очаровательным. Так считал Пётр. На самом деле как зарождение их связи, так и она сама, была вещью неоднозначной и непонятной для него. Дезертир и агент японского консульства – весьма необычно. Не ясно, почему Макото долгое время делился с Петром информацией всего лишь за еду, однако их двоих всё устраивало. Определённо была взаимовыгода с обеих сторон, но какое-то время назад Пётр начал замечать, что приходит к Макото зачастую не ради информации. Кажется, даже сам Кимура привык к бессмысленным визитам друга. Три дня назад он перестал спрашивать о новой работёнке, а сегодня уже сам ждёт его, всматриваясь в грязную улицу порта. Пётр иногда приносит еду не только для кошек, так полюбившихся Макото, но и для него самого. Протягивая еду, он всегда смотрит на него, улавливает каждую эмоцию, каждое изменение, а ещё так глупо улыбается, когда видит искреннюю радость на его лице. Искреннее наслаждение, когда тот откусывает большой кусок от печенья, которое впервые пробует после фронта и студенческих лет. Пётр периодически чихает, потирает нос, мягко отталкивает Хаяси, но не отводит взгляд от Кимуры. Вглядывается, рассматривает так же, как в первую встречу. Порой он всё же отводит взгляд на переводчиков, на шпану, на корабли, на кошек, когда осознаёт, что пялится, а не смотрит. Наверняка Кимура чувствует этот прожигающий взгляд, но пытается есть как ни в чём не бывало. – Такое вкусное! – восхищается он, возвращая Петра в реальность, – такое же, как в студенческие годы! Макото уплетает точно не пятое и не десятое печенье, а Пётр продолжает вглядываться в его черты. Короткие тёмные волосы, чудаковатая шляпа, чудом целые очки, глаза, смотревшие на лежащую рядом кошку. Макото сам был словно кот. Целыми днями лежит под открытым небом, нежится на редко светившем солнце, заботится о кошках больше, чем о себе. Петру нравилось такое сравнение. Тот будто мурлыкал, когда рассказывал о здоровье его ненаглядной Хаяси, о планах японских солдат, о всех подозрительных личностях, сходящих с корабля, да о чём угодно. Казалось, вот-вот появятся ушки и хвост, он по-настоящему замурлычет и будет со своими сожителями на равных. Будет ли он ласковым, когда станет котом? Будет ли топтать его лапками, выпуская когти? Или подставлять голову под тёплые руки? А может вовсе никому не будет позволять гладить себя? Может будет таким же ленивым и целыми днями лежать на земле, что и делал раньше? – Белов-сан, – Кимура ткнул его в руку, ехидно улыбаясь, – ты во мне дыру прожжёшь. Пётр вздрогнул и растерялся. – А, да, простите, – спохватился тот. Кимура хихикал, когда вот так выдёргивал Петра из мыслей. Вдруг он понял? Пётр настолько не может притворяться рядом с ним? Он выглядит настолько мечтающим? Кимура далеко не глупый, просто своеобразный, он может понять. – В последнее время ты выглядишь задумчивым, Белов-сан, – протянул он, подпирая рукой лицо и поглаживая Хаяси, – что-то идёт не так? Всё идёт не так. Не так, как хотелось. Не так, как нужно и требуется. Это мешает, в какой-то степени. Пётр чувствует себя зависимым от этого распирающего в груди тепла. Такого он не чувствовал ни с кем. Это нельзя было назвать дискомфортом, но и спокойно от этого точно не было. Теперь в нём было два чувства – вина и оно. Ему сложно было дать определение этому ощущению, да и не хотелось. Перемены и самокопания сейчас нужны меньше всего, особенно на пути к свободе. – Не совсем. Могло быть и лучше, но неплохо. – Неплохо, но плохо? – Вновь усмехнулся Кимура, смотря прямо в глаза Петра. – Да, можно и так сказать, – выдыхая, улыбнулся тот. Кимура-сан был очаровательным. Даже когда лежал на земле и больше не дышал.