Бессмертие

Что может быть хуже бессмертия? Возможно, кто-то скажет, что это великое благо, жить вечно, видеть и, даже возможно, творить историю. Но не тогда, когда тебя обращают так. Против воли, против всего твоего естества, поставив на кон твоего обращение все, что ты любил. Громом среди ясного неба, темными тучами, в солнечный и день. Всякий раз глядя на юнца, полного гнева, первобытной ярости, Генри думает о своей возлюбленной. Забытой любви, за которую он не мог отомстить. И в его голову совсем не закрадывалась мысль о том, как же цинично он поступал с Авраамом, воспитав из него охотника, но так и не давая возможности убить его главного врага. Потому что пока ярость пылала, не теплилась, в груди этого парня, у них был шанс. Был шанс быть отомщенными одной парой рук. И где же он просчитался?.. Внутри все неприятно переворачивается когда он видит Авраама с топором, идущего прямо на него. Вот она, смерть? Да, он знает, этот парень не оставит и камня на камне, пока не закончит свое дело, но как же Генри хотелось взглянуть на смерть Адама. Плюнуть на его труп. Но все что он может сейчас, это смотреть на человека, которому цинично врал, и даже не пытаться утереть лицо от чужой крови. Вот, сейчас топор обрушится на его шею, и будет прав. Проклятие или избавление? Пожалуй, и то, и другое, припорошенное ненавязчивой болью за дружбу, выкинутую в тартарары... Или нет? – Все это время ты мне лгал... Генри не помнит, что происходило по дороге. Не помнит, как они добрались до дома и заперлись в комнате. Но выходит из странного транса, когда голос Авараама отражается от стен, лавиной наваливаясь на вампира, виновато повесившего голову. – Я... И как бы ты к этому отнесся? Стал бы тем, кем являешься сейчас? – Голос Генри дрогнул хрипотцой, и он даже не попытался это поправить. – Ты был к этому не готов. А потом... Потом... – А потом стал слишком «готов»? К тому чтобы убить тебя, да? – Авраам так неуместно усмехается, поднимая взгляд от топора, что все еще был в его руках. – Ты думал, я убью тебя? Правильно думал, ведь я почти это сделал. Эти слова, пусть и честные, пусть и звучащие без угрозы, вдруг пробегают по спине морозом. Жаждущий смерти почти столь же сильно, сколько и мести, Генри вдруг забоялся ее. Вертлявая проныра-судьба, прошу, только не от этих рук. – Когда я понял, что вечно прятаться от тебя не смогу, было уже поздно рассказывать. – Ну, не вечность, лет двадцать-тридцать всего, – Авраам усмехается, а вампир прикусывает нижнюю губу изнутри. Зачем он лишний раз напомнил о своей смертности? На старение дорогих сердцу людей без боли не взглянешь. И как бы он сам не бегал от привязанностей, сколько бы не пытался научить этому своего охотника — все тщетно. Он привязался. Он беспросветно влюбился, и от этой любви веяло только болью, не взаимностью, тоской и будущими страданиями. – Надеюсь, эти двадцать-тридцать лет будут длиться вечность, – Генри усмехается столько же грустно, сколь были грустны его мысли. Ком невысказанных слов собирается в горле тугим узлом, давит на кадык, почти до тошноты подступает к горлу и вдруг... Разбивается на сотни осколков. Его губ касаются чужие губы. Искусанные, обветренные, и такие живые. Живые. Он не слышит, как топор выскальзывает из рук Авраама и падает на пол, зато очень остро ощущает, как сам оказывается в этих руках. Одна ползет по спине, другая ультимативно прижимает к себе за пояс, а настойчивый язык проникает глубже в рот, начиная танцевать в нем и ласкать все места, до которых мог дотянуться. Генри, удивленный, даже изумленный, сначала замирает всем телом, будто то прошибло штырем, а потом отмирает, отвечая на поцелуй, с энтузиазмом подключаясь к этому танцу в своем рту и, наконец-то, обнимает Авраама. Он цепляется за него согнутыми в крючки пальцами, хватается за плечи так, как будто бы тонет, жмется так сильно и импульсивно, что они ударяются зубами. Такой горячий... Нет, жаркий! Такой живой, такой нежный, такой желанный. Авраам разрывает их поцелуй, так жестоко, смотрит на лицо Генри, пьяного без вина и крови, тяжело дышащего, облизывающего губы и желающего еще и еще. – Все гадал, почему же ты так смотришь на меня... Хочешь укусить или поцеловать? – Играючи говорит парень, поддевая чужой нос своим и валит их обоих на постель, на которой они сидели, придавливая вампира своим телом сверху. Азарт на грани безумия. Он прижимает к постели существо, которое способно на многое, если захочет, и, что самое удивительное, существо так охотно поддавалось под человеческие желания. – Да, – шутливо отвечает Генри, улыбаясь и притягивая Авраама в следующий поцелуй. «Обнимая» его бока своими ногами, между которых тот так ловко оказался, держа за щеки подрагивающими ладонями и вдыхая-вдыхая-вдыхая. Его запах, его тепло, всего его. О, да, он хотел его укусить. Так хотел, что горло будто бы горело огнем, зубы нестерпимо чесались, а все сознание было заполнено только одной мыслью: такой ли он сладкий на вкус, каким выглядит? Генри был уверен, что в его жизни не будет ничего слаще. – Ты хотел кусаться... И я тоже хотел, – Авраам не ждет и не терпит. Рубашка вампира жалобно трещит, а потом на его грудь нападают совсем не нежные укусы. Собственнические, острые, яркими вспышками отдающиеся где-то внизу живота. – По какому же чертову краю ты сейчас ходишь, – отрывисто шепчет Генри, подаваясь навстречу этим укусам, сжимая плечи парня, притягивая его к себе ближе и ближе, пока тот рывком не отрывается. – Я покажу тебе край, – Авраам улыбается совсем по-лисьи. Пиджак, рубашка, штаны и исподнее — все к черту! Сначала его, потом Генри, и вновь прильнуть, чтобы почувствовать своей кожей чужую. Чтобы услышать отрывистое дрожащее дыхание. Чтобы руки вампира вновь вцепились в него до следов. Так близко. Они чувствуют напряжение друг друга, влажные капельки с головок, но не торопятся. Поцелуи, царапины, чувственные укусы с одной стороны, взволнованные вздохи с другой, объятия и, наконец, вампир начинает едва ли не молиться: – Авраам, прошу, я так больше не выдержу, – он шепчет в губы любимого человека, широким жестом лижет их, а потом, вдруг, внезапно даже для самого себя, прикусывает. Не до крови, но уже одно это заставляет парня резко отстраниться, впечатав его затылком в постель, пригвоздив к ней за шею, крепко сдавив. – Сегодня тут только я кусаюсь, – он отшучивается, слава всем существующим богам. Но держать продолжает, уже не для защиты, для удовольствия. Ладонь Авраама ловит их члены и сжимает вместе, чем уже вызывает сдавленный вздох Генри. Пальцы оглаживают мягкие горячие головки, скользят по разгорячившейся плоти, вновь сжимают, получая красноречивую пульсацию в ответ и, наконец, начинают дрочить. Сначала плавно и мягко, но постепенно ускоряясь. Вампир стонет, сдавленно, из-за передавленного горла. Его глаза закатываются, а зубы, вдруг, оголяются острыми кинжалами. «Красиво», – вдруг думает Авраам, с ужасом не узнавая самого себя в этой мысли. Эти твари были отвратительны, но, вот, он трахается с одним из них, и когда его сущность показывается, пусть и не во всем ее безобразии, он восхищается им. Движения руки с каждой минутой становились все более резкими и быстрыми, по мере того как Генри скулил и стонал все громче и громче, опасно цепляясь за держащую его руку, стараясь не царапаться, но царапаясь, чем искушал самого себя. Сознание вампира уплывало вместе с ароматом столь желанной крови, вкус которой как будто появился на языке. И он никуда не может от этого деться. Его тело не в его власти, во власти Авраама, который, полагаясь лишь на то, что чувствовал и видел, верно доводил их обоих до оргазма. Первым заканчивает все же человек. По телу волнами расплывается удовольствие, член брызжет спермой, попадая на живот, грудь, и даже губы Генри, а рука, державшая горло, становится опорной, и совсем перекрывает воздух несчастному. Он стонет, продолжает дрочить, пока волны удовольствия его не отпустили, и вампир, оставшийся без воздуха, кончает следом за ним, крепко сжимая бока парня своими ногами и извиваясь всем телом, желая вдохнуть. Желая извернуться и вдохнуть тепла и запаха Авраама. Желая укусить его, чтобы удовольствия было через край. Но ему не дают. Человек держит до тех пор, пока перед глазами не начинает плыть, сознание вот-вот померкнет и, да, долгожданный воздух. Генри с шумом вздыхает, откашливается, стирает рефлекторные слезы, и, наконец, облизывает губы. Это была не кровь, да, но это были запах и вкус Авраама. То, что достается только желанным и близким. И даже когда с его тела стираются все следы их шалости, когда парень падает рядом на постель, желая поддаться расслабленности, растекающейся по всему телу, он не может перестать думать о том, что смог попробовать его без укуса и проливания крови. От этой мысли было забавно. И им определенно стоило повторить. – Позволь мне обратить тебя? – Проходит около получаса, когда наконец Генри не начинает говорить, все также сипло, как и до этого. Все это время он смотрел в потолок, катая на языке чужой вкус, а вот Авраам задремал. О того и вздрогнул столь сильно, что это почувствовала вся постель, и удивленно заморгал, подумав, что эта просьба ему приснилась. – Что?.. – Позволь, сделать тебя вампиром? – Он поворачивает к нему свое лицо. Уже не пышущее удовольствием быстрого, но чувственного секса. Грустное, тоскливое, полное молчаливых переживаний. – Что? Нет, не говори глупости, – Авраам отмахивается, отворачивается от него, намереваясь дальше спать. Ему в голову от чего-то и не пришла мысль о том, как это могло быть больно. Генри вновь закусывает свою нижнюю губу. Конечно, чего он ожидал? Того, что возлюбленный, после одного случайного секса, бросится в его объятия и будет умолять сотворить из этих отношений вечность?.. Нет, он этого не ожидал, но нестерпимо хотел, чтобы все так и произошло. – Мы бы столько могли сдел... – Прекрати, Генри, – Авраам перебивает его, но говорит спокойно и терпеливо. – Ты же знаешь, что мой ответ не изменится ни сегодня, ни завтра, ни через тридцать лет. Ни, даже, под угрозой смерти. – Да, я знаю, – голос вампира вдруг совсем осип до болезненного хрипа, и ему приходится откашляться, чтобы добавить, совсем тихо: – прости, я не должен был предлагать. Бессмертие — это проклятие. Генри не сдержал обещания, данного самому себе. Он предложил Аврааму обратить его сына, когда их отношениям пришел окончательный конец а у, уже мужчины, была семья. Предложил обратить его самого, когда все самое тяжелое, вроде как, закончилось. И еще более сотни лет он ходил на его могилу как на работу, чтобы взвыть от боли в свой рукав, чтобы разрыдаться как ребенок, и проклинать Авраама в том, что тот был таким принципиальным. Бессмертие сыграло с ним отвратительную игру. И Генри уверен, будет играть еще много и много раз, пока, наконец, очередной обманутый охотник на вампиров, не снесет его голову каким-нибудь невероятно уникальным оружием, чем и избавит несчастное существо от боли существования. От существования без того единственного, кто навсегда остался в его сердце.