выбор

Адам никогда ни о ком не заботился. Ему это и не нужно было. Заботились всегда о нём. Тётушки, отец, коллеги — каждый по-своему. И Айноске всё устраивало. Устраивало ровно до того момента, пока он не вспоминал про Тадаши, его верного пса. Вот о ком хотелось заботиться. Не так, как заботились об Адаме его тётушки. Айноске хотелось прижать своего секретаря к себе, обнимать его долго-долго, возможно, поцеловать, но только после согласия Тадаши. И обязательно мягко. По-детски, если можно так сказать. Хотелось зарыться носом в волосы Кикучи и вдыхать его запах: сигареты Адама, который тот мог курить только при нём, недорогой парфюм, который Айноске никогда не купил бы ни себе, ни Тадаши, ни кому-либо ещё, но Шиндо нравился этот запах на секретаре. А ещё, Адам был просто уверен, от Тадаши должно пахнуть ароматизатором из машины. Банановый. Адам сам выбирал. Но это всё были предположения и глупые желания, и вряд ли Айноске хоть когда-нибудь узнает настоящий аромат своего секретаря. Потому что Тадаши… был Тадаши. А Адам был Адамом. И кроме общей работы их ничего не связывало. Даже детские воспоминания, хоть и были общими, у Айноске было ощущение, что помнил только он сам. А Кикучи даже если и помнил, то никак не показывал вида. И от этого было больнее всего. Хотелось вернуться в те беззаботные времена, когда они были маленькими, и Адам только учился кататься на скейте, много улыбался и радовался каждому моменту жизни, особенно, если этот момент был проведен рядом с Тадаши. Он тогда тоже улыбался: мягко, весело и открыто. И в какой момент все пошло по пизде, никто не мог сказать. Просто они поняли, что начали отстраняться друг от друга, перестали улыбаться и перестали получать удовольствие от скейта. Возможно, так и должно было случиться, и это было неизбежно, потому что они были уж слишком разными людьми. В любом случае, если бы не они сами разошлись, то их бы разъединили тетушки и отец. Все-таки это было неизбежно и не заслуживало тех почти слез Адама, когда он перестал видеть яркой улыбки на лице Тадаши, а только полное безразичие к себе и всему окружающему миру. Было больно. Но не настолько, чтобы плакать. Адам не привык плакать из-за боли, потому что боль это любовь, а любовь это то, чего он желает всем своим сердцем. И когда появился Ланга Хасегава, Сноу, покоривший весь трэк S, он думал «Вот она, моя любовь. Первая и единственная». Это было так наивно, ведь ни Ланге, ни самому Адаму не сдалась такая «любовь». Каждому из них нужен был кто-то другой. И все Это прекрасно понимали. И Айноске тоже понимал. Но не мог никак остановиться. Он ведь привык добиваться того, чего хочет. И тогда он хотел Лангу. Вернее, думал, что хотел. А на деле он сам не понимал, что хочет. В голове постоянно возникал образ Тадаши, но Шиндо каждый раз прогонял его, шептал «Нет, это не то», мотал головой и никак не мог понять, что это как раз то самое. А потом осознание накатило, будто на него скинули ведро с ледяной водой, а потом это ведро на голову надели и постучали. Чтобы точно понял. Тогда-то это желание и появилось. Обнимать, целовать и носить на руках, как принцессу, и выполнять любую просьбу. И именно тогда Адам понял: он проебался. Причем очень сильно проебался. И вел себя как… он даже не мог придумать или вспомнить нужное слово для описания своих ужасных поступков. Мудак, урод, ублюдок, мразь последняя и самый настоящий уебан — вот он кто. И Айноске очень уж хорошо это понимал. И понимал, что заслужил всей той ненависти и безразличия со стороны Тадаши. Но все-таки не попробовать он не мог. В последний раз, так сказать. Последний уебанский поступок. А потом он попробует загладить вину перед Коджиро и Каору. И обязательно извиниться перед Рэки и Лангой. Обязательно. «А потом можно и умереть. Всем будет в радость. Да и я сделаю хоть что-нибудь хорошее за всю жизнь». Плана не было никакого. Он хотел сначала хотя бы просто прийти к Тадаши, и… и ничего. Пришёл, молодец. А дальше-то что? А дальше Адам сделал то, что он хотел так долго. Он сам этого хотел. Ни тетушки, ни отец, ни еще кто-либо. Только он. Хотя, возможно, не только он. Потому что Тадаши отзывался на прикосновения, отвечал на поцелуи, а потом взял инициативу в свои руки. Они были в его комнате, так что кровать не пришлось долго искать. Тадаши повалил мужчину на спину. Он все еще не сказал ни слова, но его щеки и действия говорили за него. В его мыслях был полный ураган, и он сам не понимал, что творит. Он постоянно говорил себе, что нельзя позволять своим желаниям взять верх над ним. Но когда Айноске-сан сам пришел к нему, сам поцеловал, Кикучи уже не мог сдерживаться. Он уже слишком долго хочет своего господина. Слишком долго и слишком сильно. И сейчас у него был шанс доказать, что он действительно верный песик, готовый всегда служить своему хозяину. Тадаши аккуратно посадил Айноске на край кровати, сам встал перед ним на колени и посмотрел прямо в глаза. Положив руку на ту часть штанов, где не двусмысленно выпирало. Он смотрел внимательно из-под ресниц и неожиданно спросил. Шепотом, будто кто-то еще мог услышать. — Вы хотите, чтобы я сделал это, Айноске-сан? Айноске выдохнул. Громко и тяжело, будто на его груди лежало несколько килограммов металла. — Да, Тадаши, хочу. И ты не представляешь, насколько сильно. Тадаши представлял, насколько. Потому что сам хотел не меньше. Он аккуратно расстегнул ремень господина и стянул брюки вниз вместе с нижним бельем. Он не был удивлен, что у Адама большой, он думал только о том, поместиться ли он во рту Тадаши. Секретарь провел рукой по всей длине, слегка улыбаясь. Пододвинулся ближе и лизнул головку, смотря прямо на Айноске. Тот закатил глаза от удовольствия, когда почувствовал, как мокрый и теплый язык прошелся по всей длине, а затем вобрал наполовину в рот, рукой поглаживая яички. Изо рта Адама раздался громкий стон, и это было самым приятным звуком для Тадаши, как бы банально это ни было. Кикучи расслабил горло и позволил Шиндо положить руку на его затылок и самому направлять себя. Это было приятно для обоих. Один любил подчинять, а другой — подчиняться. Но сегодня хотелось поменять привычные правила господина и пса. Не давая Адаму кончить, Тадаши поднялся на ноги и принялся снимать с другого мужчины рубашку. Он вновь повалил его на кровать и помог раздеть самого себя. Адам провел рукой по торсу помощника и чуть привстал на локтях, чтобы поцеловать Тадаши. Тот и не сопротивлялся. Взял лицо господина в руки и целовал все, что видел: скулы, губы, лоб. Даже лизнул пару раз, как настоящий пес. — Хорошая собачка, — похвалил Адам с мягкой улыбкой на губах. — Потому что хозяин хорошо выдрессировал. Айноске ухмыльнулся и еще раз поцеловал Тадаши. Он помог ему раздеться полностью и даже подождал, пока Кикучи достанет из своей сумки в кресле смазку и презерватив. Удивление на лице на лице Адама читалось замечательно, но не было времени на глупые вопросы. Как-нибудь потом. Адам, к тому времени как Тадаши, уже сидел, расставив ноги в сторону и открывая прекрасный вид на аккуратную дырочку, до которой так и хотелось дотронуться, но, видимо, Айноске решид помучать своего секретаря, потому что он выжидающе протянул руку к Тадаши. Тот вложил все, что у него было в ладонь господина. Тот, смотря томным взглядом из-под ресниц, как недавно на него самого смотрел Тадаши, жестом пригласил его сесть рядом с собой, но не разрешал трогать — только смотреть. Шиндо обмазал пальцы в смазке и поднес их к своему анусу. Он долго водил вокруг, но когда уже Тадаши, не сдержавшись, попросил побыстрее, вставил в себя один палец, расстягивая.  Затем и второй, и третий. Он стонал громко, но точно знал — будет ещё громче, когда вместо пальцев будет член Тадаши. И когда уже все пальцы свободно входили и выходили, Адама другой рукой поманил Кикучи к себе. Тот подошёл, будто загипнотизированный, на негнущихся ногах. Опустился к Адаму и осторожно коснулся колечка мышц губами, раздвинул и проник внутрь языком. Айноске выгнулся и застонал ещё громче чем до этого. Такого он не ожидал, но это был определённо хороший сюрприз. Но затем Адаму стало мало одного языка. Он взял Тадаши за волосы и потянул вверх, целуя его и пробуя себя на вкус. Второй свободной рукой он взял член Кикучи и приставил к своему заднему проходу. Было приятно. Но ещё приятней было когда секретарь толкнулся и вошёл почти на всю длину. Тадаши оторвался от губ господина и перешёл поцелуями-укусами-засосами к груди, зажимая соски, играя с ними языком, вылизывая каждый сантиметр кожи _его_ хозяина. Он вбивал Адама в кровать в такими громкими, пошлыми шлепками, что закладывало уши и хотелось продолжать продолжатьпродолжатьпродожать. Не хотелось, чтобы этот рай когда-либо заканчивался. Но оба уже подходили к разрядке. Они кончили почти одновременно, на что Адам улыбнулся и, потрепав за ухом Тадаши, как настоящего пса, сказал: — Ты такой замечательный. Он уложил Тадаши спиной на кровать и сам улёгся на него сверху, поглаживая того по груди. Его улыбка наконец была настоящей, счастливой. Искренней. Айноске как будто снова стал тем маленьким ребёнком, с которым познакомился Тадаши, и которого тот любил всем сердцем. Да, тот Айноске, который есть сейчас абсолютно, почти по всем параметрам отличается от того маленького Айноске. Это не значит, что Кикучи перестал любить его меньше со временем. Нет, совсем нет. Просто это чувство было похоже, будто он любит двух разных людей. А его учили, что нужно всегда быть преданным лишь одному. И сейчас только Тадаши может решить, кому он будет служить верой и правдой, кого будет любить и оберегать, а кого предаст. — Спокойной ночи, Айноске-сан. — Зови меня просто Айноске. Не нужно формальностей. Возможно, он сделал правильный выбор.