Зелёные веснушки

Спасённый ребёнок под мостом от злодея, которого он упустил, не должен был западать так глубоко в память, но это случилось. Первое, что он отмечает — веснушки. Их много, они рассыпаются по краям кожи и теряются за линией волос, они едва видимые и почти исчезают, когда он стоит в тени, и они бледно-зелёные. Вторым были глаза: глубокие и светлые, мутные и далёкие, счастливые и такие неправильно старые, что он едва не спотыкается в суффиксах вежливости при обращении к ребёнку. Третьим он ловит улыбку, отражающей тени ярче, чем солнце, малую и вежливо-снисходительную (согни губы на семь градусов выше, смените волосы с зелёного на белый, и он увидел бы призрака того, кто должен быть мёртв): — Вы… — начинает ребёнок, голос у него глухой, совсем не мальчишеский, давно сломавшийся и сформировавшийся; зелёные глаза поглощают свет, когда он выступает из тени моста; он открывает рот, немного, едва заметно, прежде чем передумывает и останавливается: в движениях и словах. Плечи расслабляются, а рука лениво тянется вниз, с простотой и изяществом сгибаются колени, поднимается блокнот, сожжённый и мокрый, повидавший жизнь и подписанный Символом Мира тридцать секунд назад. — Спасибо, — говорит ему этот мальчик, чьи глаза чуть закрываются от благодарности, словно он передаёт ему нечто другое. Тошинори почти спрашивает, честно; почти отвечает и ловит какой-то важный момент, когда кровь поступает к глотке, и он глухо кашляет. — Вам стоит идти, — говорит мальчик прежде, чем он успевает сказать хоть что-то. Ребёнок проходит мимо него, с жёлтым рюкзаком на одном плече и поворотом головы к другому, когда в прощальной улыбке скользит понимание и печаль. Тошинори кашляет чуть более явно, он смотрит на тощую спину в чёрном гакуране и уходит с большей неохотой, чем готов себе признаться.

***

В следующий раз он встречает этого ребёнка более случайно, это его первый день работы в UA, и он стоит в своей истинной форме на церемонии открытия, лениво обводя глазами ряды учеников, их макушки и лица. Зелёный фиксируется не сразу, через тринадцать рядов, шестой справа из линии по десять человек, в классе общего образования — единственный, кто кажется более-менее безмятежным и довольным своим местом. Тошинори не знает почему, но чувствует странное беспричинное разочарование, что мальчик не на курсе героя (разве он пытался? Разве он бегал среди детей на экзамене?), когда ему кажется, что ребёнок замечает его, моргает и расплывается в узнавающей улыбке. Нет. Этого не может быть. Ему просто показалось. И он смотрит внимательнее, сощурив глаза, когда всё внимание ребёнка обращено на директора Незу, что читает ежегодную речь первогодкам. Тошинори убеждает себя, что у него развивается паранойя.

***

Ребёнок скользит на краю его зрения тут и там каждый день, каждый перерыв и свободную минуту, даже в учительской. Он узнаёт, что безымянного зелёного мальчишку зовут Мидория Изуку (слишком много зелёного на одного человека), он занял первое место в письменном экзамене и отказался от предложения Незу быть его учеником (Тошинори утешает себя, что не единственный из учителей, кто подавился, услышав это). Мидория Изуку — это понимающий прищур глаз в кафетерии, направленный в его сторону, тихий голос в коридорах с одноклассниками, когда они проходят мимо, и странно-неправильные, почти мерзко скользящие, встречи в лазарете. Мидория Изуку — больной ребёнок со слабым телом и диагнозом, который должен был исчезнуть с появлением причуд и генетической мутацией. Ребёнок усмехается, уперев локоть в колено, щёку в ладонь, проницательные глаза в героя Номер Один. — А вы не знали? — спрашивает он, и голос отражается в барабанных перепонках, как будто он должен что-то знать; что-то крайне важное. — У меня нет причуд, — смеётся мальчик, вкладывая юмор между линиями иероглифов, а не звука. Открытое окно приносит сквозняк, грозовые тучи в сезон дождей и холод (если моргнёт, то волосы взаправду станут белыми, а глаза прожигающими и полными презрения с ненавистью). — Тошинори, тебе уже пора идти, — выгоняет его Исцеляющая Девочка. Может, ради пациента, может, ради самого некогда беспричудного Символа Мира, может, по прихоти Вселенная не хочет, чтобы он чего-то знал. Мидория Изуку машет ему пальцами, лениво двигая ими, поднимая вслед за движением трубку от капельницы; на губах улыбка, ямочка сдвигает зелёные веснушки, недосказанность грозится затопить и утопить его. Но дверь закрывается перед его носом.

***

— Мне жаль, — говорит Мидория Изуку вместо приветствия, спустя четыре часа после окончания занятий, когда случается USJ, злодеи, ранения его учеников, почти смерти его коллег и та тварь, что должна была его убить. Ному. Мидория Изуку стоит в проходе, плечом к белоснежному косяку, сминая идеально выглаженный серый пиджак и спуская пальцем криво завязанный галстук. Веснушки теряются где-то в плохом освещении и оранжевых сумерках, зато всплывает громоздкая глубокая вина и извинения. Мидория Изуку подходит, между ними шаг, белые простыни и пропасть неизвестности, в которую никто не посвятил Тошинори. Он хватает ребёнка за руку — тонкую, бледную, хрупкую — и стискивает пальцы до знакомого-мерзкого скрежета. — Ты работаешь с ними? — спрашивает он, потому что зачем ещё в зелёных глазах столько раскаяния? Зачем ему приходить и извиняться, если он не работает со злодеями? Зачем приходить к раненому герою, зная его секрет, зная, что лазарет пуст, зная, что всех разогнали по домам из школы, зная, что за ширмой два героя, которые не могут себя защитить… Потому что он так похож на него. Мидория Изуку выказывает нечто похожее на удивление, но только на мгновение, потом приходит смирение, понимание и та же никогда неуходящая печаль. Отрицание так и не приходит.

***

Тошинори может верить Наомасе и его причуде, даже если его друг поджимает губы и говорит, что с этим ребёнком что-то не так. Не то, чтобы Тошинори не знал. В Мидории Изуку не так — всё. Тошинори не может позволить себе расслабиться, хватаясь за фантома, даже когда Незу говорит ему, что Мидория Изуку имеет безупречную репутацию, не имеет никаких сомнительных знакомых и что самое подозрительное в нём — это коллекция рентгеновских снимков сломанных костей, украшающий самую толстую медицинскую папку, которую когда-либо видел герой. Тошинори снова видит кошмары, о уже не таком побеждённом и мёртвом враге, только туда вплетается впервые ещё один человек. У него белые волосы и зелёные глаза, он болезненно тощий и слабый, но стоит твёрдо и стойко, даже когда находится одной ногой в могиле.

— Он убьёт тебя, — говорит «Тошинори» далеко не своим голосом, более сломанным и молодым. Вокруг другая обстановка, не поле битвы, а серые стены, грязный покрытый ковром пол и выбитые окна. — Неужели ты меня не понимаешь?! — он хватает белого и хрупкого человека за плечо и разворачивает к себе. — Нет, он не сможет убить меня, — уверенность и убеждённость режут, как нож масло, и манера речи отчего-то знакома. Глаза у человека тёмно-зелёные, под длинной чёлкой белых волос и окружённые отвратительными язвами. — Нельзя убить того, кто умрёт со дня на день сам, — и смех без самого смеха кажется знакомым, когда льётся кровь из чужой обветренной губы и отчего-то своё тело движется само. Он слышит имя. Знакомое. Забытое. Которое он должен знать…

Тошинори Яги просыпается резко и мгновенно, за три минуты до будильника, с остатками чувств потери и отдачи. Он не помнит, что ему снилось.

***

Спортивный Фестиваль проходит громко и зрелищно. Его не удивляет, что Мидорию Изуку никто не пустил по состоянию здоровья участвовать; Девочка пригрозила любому устроить принудительный лежащий режим, если они хотя бы подумают о том, чтоб их ребёнок — крайне косой взгляд в сторону Сущего Мика — участвовал в подобном. Тошинори находил ироничным, что даже на стадионе, хоть и с биноклем в одной руке, он может найти одного зелёного мальчика. Ребёнок спокоен и непринуждён, жуёт попкорн и болеет вместе с остальными детьми с общего образования за своего товарища, как будто за неделю до этого он не просидел в допросной восемнадцать часов. Тошинори заставляет себя успокоиться и перестать искать заговор, где его нет. У него есть желание позвонить Гран Торино, но он не настолько отчаялся в своих блужданиях по кругу. У него есть дела, например, искать преемника, или же перезвонить Мираю, что само по себе испытание. Есть небольшая дрожь по позвоночнику, когда он думает передать Один За Всех юному Тогате, нечто похожее на «одобрение», рука сама летит к биноклю к уже знакомой точке где-то в первой секции близких к арене рядов… Мидория Изуку просто общается со своими друзьями, как и до этого. Даже если его пальцы в никуда лениво двигаются, будто машут кому-то.

***

Он передаёт свою причуду после стажировки первогодок, очень стрессовой встречей с Мираем (настолько, что встреча со старым наставником была равна снисхождению) и решительным взглядом юного Тогаты, даже когда он объяснил, что есть такой незначительный минус в лице неубиваемого двухсотлетнего злодея, который будет преследовать тебя, дьявол ведает, по каким эгоцентричным причинам. Тошинори рад, что нашёл девятого преемника Одного За Всех. Символа силы, мира, защиты и свободы. То, что должно помочь людям. То, что защитит их от зла и поддержит солнце, если потребуется, в правильных руках. Возможно, ему привиделось одобрение в зелёном покачивании головы, когда Мидория Изуку активно разговаривал с более высоким фиолетовым одноклассником. — Пойдём обедать на улицу? — упрашивает зелёный ребёнок. — Там слишком солнечно и ярко, — ворчит фиолетовый ребёнок. — Стоит ценить это, — и усмешка почти скользит в грусть.

***

— Так будет лучше для тебя, отото. Я забочусь о тебе. — Если бы ты действительно заботился обо мне, то не держал бы в консервной коробке без воздуха и солнца семь лет подряд, нии-сан.

Тошинори просыпается с сильным желанием гулять от рассвета до заката и привкусом тоски.

***

События в Хосу приходят и уходят со смертью юного Ииды и ранением юного Тодороки, которое могло стоить ему руки. И Тошинори думает, что ему действительно следует быть учителем, а не эгоистом со своими проблемами, когда дети умирают рядом с ним. Вздох приходит с левой стороны и простирается за сотни миль от здания; зелёные глаза усталые и немного осуждающие, зелёные волосы в вечном беспорядке и треплются от сквозняка открытого окна, зелёные веснушки яркие и сморщенные. — Вам стоит помнить, что вы всего лишь один человек, — говорит Мидория Изуку, держась так же, как и в день их встречи, с ярко-жёлтым рюкзаком на одном плече и наклоном головы к другому. Такой же невысокий и хрупкий, смотрящий на него сверху-вниз, как родитель напоминает своему ребёнку о неизменных константах мира. Но подозрение травит мышление и злость поднимается так же легко, как и кровь в горло. — Ты знал об этом? — и если его голос звучит обвинительно, Тошинори не может ничего с собой поделать. У мальчика перед ним его глаза, его улыбка, его чёртово мышление. Мидория Изуку усмехается, тонко и поучительно, сухие обветренные губы кроют свои секреты и ответы. — Знал ли я, что нападения Лиги повторятся? Или что мальчик Иида решит отомстить за брата? Или то, что мальчик Тодороки погубит себя тем, что использует лишь половину своей силы? — риторические вопросы падают каскадом занавеса предначертанности, что Тошинори не замечает, как один ребёнок называет своих ровесников «детьми». Зелёные веснушки в какой-то момент кривятся в тон резкости и строгости глаз. — Это очевидно, — спокойно выдыхает мальчик, принявший смерть, как старого друга. — Так и Символ Мира не может удерживать всех глупых людей от их извечных ошибок, потому что человечество бывает очень жестоко. Или скажете, что я не прав? Тошинори ничего не ответил. Мидория Изуку уходит беззвучно и не спеша.

***

— Нии-сан, — голос тихий, молящий и полный неприкрытого ужаса, — пожалуйста-пожалуйста, не делай этого… — Я делаю это из любви к тебе, — и Все За Одного безумен, как никогда, с расширенными зрачками, затмевающими красную радужку, и взъерошенными, вместо прилизанной укладки, волосами, — ты мой. Я делаю всё это ради тебя.

Тошинори просыпается с криком, тяжёлым дыханием и желанием мыться ближайшие годы подряд.

***

Если он захочет, найти зелёного странного подозрительного ребёнка не сложно — он будет на крыше среди бело-серых облаков и четырнадцати этажей над землёй; за ограждением высокого забора, между выступом и пропастью; сидя, запрокинув голову, и наслаждаясь неведомой никому, кроме него, красотой. Красные ботинки болтаются над десятками метров над шумным миром, а жёлтый рюкзак висит на клетчатом сером заборе. Мидория Изуку улыбается, хотя Тошинори и не может видеть этого, он просто знает. Как и знает то, что хотел спросить давно, очень давно. — Кто ты на самом деле? — у него нет точной причины, почему он спрашивает об этом сейчас. После недель и месяцев, после года с их первой встречи. До катастрофы в Камино, о которой может шептать ветер и пролетать предупреждением незаметно для всех, кто не умеет слушать. Мидория Изуку не оборачивается, пока нет, он издаёт явный смешок и подтягивает колени к себе. Идеально выглаженная форма мнётся и комкается, зелёные кудри качаются из стороны в сторону, а звонок о конце обеденного перерыва неуклонно приближается. Ребёнок смеётся внутри себя, поднимаясь на ноги и опасно — слишком опасно близко, чтобы не волноваться любому другому — раскачивается на пятках близко к краю крыши. Тошинори не может найти в себе силы волноваться, ему иногда кажется, что Мидории Изуку — никогда не существовало. Что он плод его болезней и причуды, взявшей вверх над рассудком. Мидория Изуку оборачивается, зелёные веснушки ярко горят на солнце и отсвечивают стеклянным блеском глаза. — Вернее спросить, — начинает мальчик, между шелестом мира внизу и движениями звёзд вверху, — кем я был когда-то. Но то время давно прошло, — пожимает он плечами, перескакивая с пяток на носки, на грани пропасти мгновений и смерти от собственного тела. — Прошлое не должно лезть в настоящее, даже если считает, что оно очень важно, — усмешка раскалывает сухие губы и ползёт струйка крови. Зелёные глаза насмешливо сужаются, а язык ловит кровь. — А знаешь, повтори ему это как-нибудь. Он оценит. Как ни странно, Тошинори впервые понимает, что Мидория Изуку имеет в виду.

***

В Камино у него болят новые раны и старые, в Камино у него дыхания не хватает встать, но он должен, в Камино стоит такой же мертвец, как и он, только вполне себе живой, мерзкий и при полном параде, даже на больничной койке. Все За Одного скалится и разглагольствует, казалось бы, целую вечность, когда всплывает фраза трёхнедельной давности. И что-то побуждает Тошинори сказать это, повторить слово в слово, и Все За Одного спотыкается в своём самопровозглашённом величии, и одного этого момента достаточно, что нанести удар. Чтобы отдать всё, что у него осталось от Одного За Всех.

***

— Йоичи, тебе следует больше уважать то, чему нас учили сотни лет историй. — Если ты говоришь о сотнях кровопролитных войн на обе стороны, Томура, то прошлое не должно лезть в настоящее. Однажды и мы будем таким прошлым, и тебе придётся смириться с этим.

***

С победой приходит сон, а со сном последние имена и воспоминания, которые он не забыл. Мидория Изуку, как бы странно это не было, здесь, в закрытой наглухо от посторонних больнице, в его палате, с кухонным ножом в руке чистит яблоки и вырезает неуклюжих зайчиков. У него зелёные глаза и, на одну секунду кажется, что белые волосы, вместо зелёных, и язвы на каждой из зелёных веснушек. Мидория Изуку улыбается ему, почти так же, как Все За Одного, но более мягко и по-отечески. — С возвращением, Восьмой, — он усмехается, — ты был великолепен. Мидория Изуку когда-то был Йоичи Шигараки, и он никогда не забывал об этом.