Полуденная смерть

Дождь тарабанил по ярким крышам Мондштадта и оглушал этот вечер грохотом грома, освещая улицы в блеклый фиолетовый цвет молний. По лужам медленно проскальзывают запачканные подошвы сапогов, а природный душ омывает высокую фигуру, которая похоже вовсе не спешит скрыться от ливня под ближайшим навесом. Синяя чёлка падает на глаз, затрудняя обзор, но кажется, что сегодня для него ничего не имеет значения, даже если он сейчас споткнётся об кого-нибудь — ничего не произойдёт. Мило улыбнётся и оправдается тем, что не заметил... Серо-буро-малиновый — цвет, что сейчас царил над городом. Иначе не назовешь переливы туч, скрывающих за собой уходящее солнце этого дня. Но не замечая ничего перед собой, Кэйя открывает приевшуюся дверь таверны брата и спокойно заходит в помещение, осыпаясь слезами природы. Прибрав челку, наконец-то увидев все в своём цвете, в груди неприятно перехватило, а уголки рта самостоятельно изобразили улыбку. Таверна практически пуста, что странно, но ещё страннее видеть за стойкой рыжего владельца, натирающего какой-то прибор. Следовало бы развернуться и уйти, настроения на очередные ссоры у голубоглазого не было, но его характер заставил съязвить даже находясь в плохом расположении духа. Молодой человек, весь мокрый, но по-прежнему прекрасно выглядевший, сел перед барменом и слепо усмехнулся, вытянув перед собой руку и расстеливший на столешнице. — Хах, неужели Чарльз уволился? Как так? Тебе что же никто не сказал, что сотрудникам нужно платить зарплату? В ответ не последовало ответа, но тихим раздраженным взглядом Кэйа все же был удостоен. Ему сразу стало скверно и он усмешливо прикрыл глаза. Непонятная дрожь покрыла его тело: оно стало легким, голова словно раздваивалась, оставляя трепещущие болезненные ощущения. Сейчас, под раскаты грома и трель дождя не хотелось покидать тёплое помещение, но и оставаться здесь было бы глупо, тем более практически наедине. Кэйа зашёл сюда закрыть все долги, но присутствие брата приводило его в неудобное, нежеланное для последних мгновений состояние. Холод, скользивший по его смуглой коже, начинал проникать внутрь, заставляя одноглазого сводить челюсть. Дилюк не отводил взгляда от постоянного клиента и не мог долго сдерживать лицо безразличия, видя состояние брата. Ему все реже приходилось видеть Кэйю и потому рыжему не хотелось его спугнуть. Как бы не ляпнуть чего-нибудь. Тёплая, спокойная атмосфера пустой таверны скучно отражалась на Кэйе и рыжий отстранённо отошёл от стола к полкам и, словно его тут никогда не было, затих и стал дальше наблюдать за неестественным поведением брата. Кэйя практически лежал на столе, смотря в окно и ничего не заказывал, что показалось странным Дилюку, и он по собственному опыту налил обыденный напиток господина. Бокал не вызвал в голубоглазом ни малейшего интереса, но все равно оказался у него между пальцев. Губы коснулись хрусталя, но само вино не пролились по ним. Рыжий не понимал что происходит с Казановой Мондштадта. Уже какой день такое поведение... Что это значит? Капитан тихо опустил бокал на стол, приподнялся, встряхнул волосы и устало улыбнулся. По лицу мало чего можно было понять, он поднялся и, развернувшись, зашагал к выходу. — Ты боишься пьянеть при мне? Глухо, с какой-то болью послышалось сзади, на что молодой человек с декольте, приподняв бровь, обернулся. — К Моне ходил что ли? Сладкий, не твои заботы... — «Он что же уже где-то напился?» — Дилюка смутили не столько слова, сколько поведение. Да, они не ладят уже давно, но погода за окном заставляла чувствовать рыжего все что держит в себе Кэйа: он видел его в разных состояниях и сейчас, когда он пытается изобразить обыкновенное поведение, подрагивая от мурашек и улыбчиво отшучиваясь, Дилюк знает, что в душе он разрывает все контракты, сжигает всё и сидит перед камином, нервно усмехается своему положению. — Раз нет, то что тогда? Если ты опять все пропил, я давно погасил твои долги... — Ахах... Не зачем, я все ещё могу жить за свой счёт, — холодный выдох, прикрытый глаз, мокрые волосы, мокрая одежда и разбитая душа. Каждое колебание воздуха ощущалось Кэйей и тошнота комом подходила к горлу. Его что-то пугало. Пьяная реакция — он не знает что делать. — Чего ты добиваешься, а? — раздражённый, на пределе, Кэйа подошёл к стойке и, схватив бокал, опустошил емкость с красной жидкостью. — Хах, тебя случайно не кусал тот волчонок? Странно себя ведёшь, братец, проверься... Что-то все больше и больше тянуло остаться в таверне. Дольше наблюдать за ним, как он переставляет бутылки, как хмурится и усердно следит за своим заведением, но Кэйа помнил — им больше не найти точки соприкосновения, чтоб можно было как раньше стоять бок о бок перед опасностью. Много ночей он провёл в этой таверне и слишком много думал о том что нереально. Мысли путаются, эта погода странно на всех влияет. Дилюк смотрел на него и сам того не замечая вышел дальше обычного, пугая своей разговорчивостью Альбериха. — Ты был у отца? Зачем ты туда ходил, заняться нечем? — грубо, равнодушно, но в глазах страх и переживание, которое радовало одноглазого капитана Ордо Фавониус. Он расплылся в удовлетворённой ухмылке, приблизился к Дилюку чуть ли не дыша ему в шею, наклонился и стал стоять напротив, ловя его прямой смущенный, но бездушный взгляд. — А ты вновь споил того бродяжку и что с того? Ахах, какой же ты скучный... — Говоришь, как Паймон. — А та феечка, которая вечно всех поучает? Она довольно миленькая. — Педофил...— Дилюк брезгливо отошёл от нависшего около него парня, смеющегося своим тихим переливающимся смехом, и стал отстранённо что-то смешивать в стакане, бубня себе под нос. Кэйа уселся на стул и проводил взглядом последнего посетителя, а после болезненно выдохнул в сторону рыжего брата. В душе все ещё сидел узел, кончики пальцев поледенели, мысли стали ещё расплывчатее, а на глазах чуть не выступили слезы. Ему будет его не хватать, надо хоть раз это сделать, потом будет поздно. Кэйа тихо зашёл за барную стойку и со спины подошёл к рыжему, аккуратно оборачивая его к себе лицом. Оба молчали, но только на лице бармена было смущение. Кэйа не знал что ему сказать, просто хотел в последний раз запомнить это выражение лица, но с каждой секундой становилось лишь хуже, его накрывала печаль и гнев, но решение было принято слишком давно. — Где ты успел так напиться? Алые глаза широко раскрылись, когда на сухих губах почувствовался влажный поцелуй. Кэйа, похоже, вовсе не стеснялся и все с большим напором подминал непослушные губы, пока не получил ответ. — Хахах... Ты даже целоваться толком не умеешь... — Кэйа первый, кто решил прекратить издёвку, и с самодовольной ухмылкой отошёл, но сильная рука прижала его к полкам с алкоголем и поменяла их местами. Поцелуй возобновился, но Дилюк, как и в первый раз, почувствовал там лишь боль и безысходность. Ему не верилось, что Кэйа сдастся. Что-то, но должно его задержать его тут, что угодно... — Как долго ты уже собираешься покончить с собой? Это не выход...— влажные синие волосы пахли алкоголем, а гладкие губы со вкусом вина отдавили горечью. — Кто говорит о суициде? Я просто хотел сходить на могилу от...— сказанные с наигранным спокойствием слова оборвались ещё одним страстным поцелуем со стороны молчаливого, но, похоже, совсем не равнодушного братца. Дилюку хотелось отбить у него подобные мысли, но судя по слабому, словно прощальному ответу, Кэйа принял твёрдое решение. — Ты врешь как дышишь, я должен в это поверить? Не смей! — рыжий сорвал с него повязку и взглянул в полные слез глаза, они стеклянным узором отражали свет таверны и с прощальной любовью смотрели на рыжие волосы. — Сладкий, мне незачем себя убивать... Дождь заглушал последующие звуки, но и не давал покоя всем, кто встречал в этот день Капитана Кэйю. В полдень следующего дня Дилюк нашёл в кабинете синеволосого записку с размытыми буквами от капель слез, в которой лежала его повязка. Внутри все оборвалось, звуки затихли, слезы потекли ручьями по бледным щекам, наружу рвался крик, но Дилюк лишь спиной облокотился о стену, сползая вниз. — «Зачем... Ты опять оставил меня одного?..»