Просто работа

Ёсан спал, вскинув руки над головой, как спят дети, и даже во сне был похож на фарфоровую статуэтку без всякого мейка и прочих косметических ухищрений. Только вечно сохнущие губы опять искусаны. Широкая футболка задралась, открывая прекрасный вид на прокачанный пресс и… Щеки моментально наливались румянцем, едва взгляд опускался ниже резинки боксеров и хотелось зажмуриться. Переодеваться в одной гримерке удавалось без проблем, а разглядывать спящего было возбуждающе стыдно. И, как назло, жара, даже простыней укрываться не хочется. Вон она, комком сбитая в ногах. Не просыпаясь, Ёсан дернулся, шире раскинул накачанные ноги, будто нарочно показывая их во всей красе. Хотелось проследить пальцами струны сухожилий на натруженной ступне, ощутить упругость мышц и нежность кожи, постепенно двигаясь все выше и выше по бедру, пока… Стоп. В собственных ногах образовалась неприятная слабость, пришлось присесть на самый краешек кровати. Рука потянулась к кубикам пресса, обвести, пересчитать, задевая крохотные высветленные волоски, уцелевшие после эпиляции. При нынешнем аутфите у Ёсана бесстыже открытый живот, стоит ему немного поднять руки. А хореография такова, что непременно есть момент, когда все подряд могут любоваться на заголившееся тело. Год назад он погибал бы от смущения, а сейчас наслаждается результатом упорных тренировок и восторженным писком фанаток. Не только у Ёсана прокачанное тело, все занимаются примерно одинаково и держат форму, но этот камбек его. Он долго ждал своего часа и теперь покоряет, и сражает наповал не только лицом. Смело и бесстыдно. Сейчас он расслаблен и тих, только ресницы чуть трепещут, обозначая, что снится сон. Значит можно взять футболку за краешек и тихонько потянуть вверх, тогда откроются мощные грудные мышцы и темные кружки сосков, мгновенно твердеющих от легкого прикосновения. Так делать не стоит, но Ёсан всегда спит крепко, когда устанет. А сегодня он точно устал, у них было весьма насыщенное расписание. Значит можно положить ладонь напротив сердца и слушать его размеренный стук, стараясь унять свое собственное, частящее невпопад. Почему сердце несется вскачь? Потому что могут войти и застать, потому что может проснуться, потому что… Потому что хочется наплевать на жару и лечь рядом, чтобы обняли так же крепко, как может обнять он сам. А потом отпустили и никогда не напоминали, но при этом были не против. Но не приставали. И так достаточно тех, кто лезет без спроса. И потому что красивый. Родился такой. Другие могут только смотреть, а он может трогать, чувствовать, как вздымается грудь, скользить мгновенно вспотевшей ладонью по животу к ямке пупка, и немножко ниже, чтобы задеть мизинцем кожу под резинкой белья и… Нет. НЕТ! Это все жара, от которой все плывет и мутится в голове. Пот прочерчивает дорожки по позвоночнику и исчезает за поясом шорт. Это не страсть, это не влечение, это все просто наваждение. Вот сейчас он уберет руку и уйдет к себе. Через минуту. Точно. Только посмотрит еще немного. И осторожно пригладит встопорщившийся волосок в темной брови. Попытается понять, как природе удалось создать такой совершенный нос. И такие заманчивые губы. Которые никогда не потянутся первыми. Даже в шутку. Он сам установил правила. Иногда их нарушают, но все реже. Уважение личных границ, все дела. А тут жара. Ёсан облизывает сухие губы и собственный язык повторяет это движение на автомате. Нет. Он не собирается. Это только любопытство. Его легко преодолеть. Достаточно перестать склоняться ниже. Теплое дыхание, легкие выдохи, запах зубной пасты, у него такая же. Дурацкое положение. Дурацкая нерешительность. Захват, переворот, и вот уже ничего изменить нельзя. Нельзя! Не спорьте. Потому что придавлен и побежден. — И долго ты собираешься думать? Решай скорее, я не железный. — Голос совсем не сонный, значит… — Я не против, только хочу услышать твое «да», чтобы не схлопотать по шее. Разве от такого отказываются? — Да.