Про цветы и вино

Дилюк устало выдыхает. Светлый небесный перманш, синел, сверкая россыпью звезд, которые тонули в аккуратных розовых облаках, превращаясь в остаток фантомного отблеска в глазах, едва-едва заметно пляшущего на радужке осколками разбитого зеркала отражая весь мир, в мгновенье, запечатлев его воспоминанием которое обязательно снова засияет изнутри век, когда жизнь покажется отвратной, а душа взорвется. Это Кэйа научил. Еще с детства повелось у него замечать всю красоту, которая прячется вокруг, видеть то, чего, казалось не видят другие, слышать, как поют птицы во время драки, закрывая глаза и задержав дыхание, он просто слушал, пытаясь кожей запомнить череду всех нот, которые обязательно свистом пытался повторить по пути домой с каждым разом воссоздавая мелодию все точнее, словно у него в груди трепетала крыльями самая настоящая сипуха, и пела переминая с лапки на лапку. Именно он водил Дилюка по садам, с тоном полным искреннего восхищения рассказывал о цветах, болтал долго и воодушевленно, не зная о них ничего. Не зная названия, не зная свойств, ему и не надо было, он видел. Одним эфемерным кротким моментом, и брошенным взглядом Кэйа мог устроить выступление, посвященное всему, что счел прекрасным. И однажды, он счел прекрасным Дилюка. А потом счел нужным сказать ему об этом, заставив покраснеть до кончиков ушей от бархатистого тона и шепота прямо на ухо, потому что ни единая девушка слащавыми речами не заставляла его трепетать так, как интимное касание за ухом и преисполненное нежности «ни один цветок не сравнится с тобой». А потом произошло то, оставило раскол в их отношениях, отвратную трещину, словно на дорогом фарфоре, только что-то склеится, а что-то нет. И от чего-то все слова стали казаться гадкой ложью, заставляя всё между ними обрастать паутиной крошечных сколов пока хрупкое что-то окончательно не разобьется, осколками усыпая весь путь, который они проделали вместе. Рука об руку. Плечом к плечу. И как на зло, слова о красоте всего вокруг начали звучать словно ото всюду, оставаясь лишь чертовым шумом в собственной голове они творили невообразимое со всем телом, Дилюк тоже начал закрывать глаза, тоже начал слушать и ощущать каждой клеткой тела, наполняя альвеолы легких чистым кротким мигом вместо воздуха, чтоб внутри все взорвалось от давления, чтоб осколки ребер пробили сердце, и возможно тогда он прекратит из раза в раз видеть перед мысленным взором одного единственного человека и думать о том почему его тогда назвали лучше цветов. Будто что-то может быть совершеннее. Будто он может быть совершеннее. Если Икар слишком близко подлетел к солнцу, что смола растеклась по крыльям не давая взмахнуть, а лишь в иронию наблюдать за мирской прелестью доживая последние мгновенья, отравленные преданной надеждой, то Кэйа явившись когда-то на пороге винокурни, и выпив все что ему могли предложить почему-то вспомнил о детстве, а Дилюк, почему-то тему поддержал. И стоя под луной, он слишком явно ощущая солнечные лучи на лице, наверное, тоже позволил себе в от момент подлететь настолько близко что крылья просто слиплись, а спокойная морская гладь чужих глаз начала казаться обволакивающим покоем, и самым верным решением для конца. Никто же не знает, жалел ли Икар. Пусть о прошлом они говорили крайне редко, чтоб не оставлять покрытые плесенью и сгнившие внутри воспоминания гореть из раза в раз, лишь во время очередной ссоры выуживая из памяти моменты, чтоб уколоть острее, чтоб задеть, чтоб оставить на душе такой же гротеск явно очерченных шрамов, не вспоминая про все тихие признания вечерам под яблоней и старательно игнорируя каждый неловкий миг первой влюблённости, которая все еще, неясно, почему цветет внутри приятным терпким чувством чего-то впервые в жизни правильного. Единственным вечером все осталось за тяжелыми дверями «Рассвета» Кэйа снова говорил о цветах, пока капли вина блестели на губах, делая его улыбку намного ярче и притягательнее. Дилюк тогда не удержался, спросил, словно всех лет порознь никогда и не было в помине, почему «ты лучше чем цветы»? Почему именно он, если воспевая изо дня в день горящие цветом лепестки, потухшие глаза поставить с ними в ряд грешно. А Кэйа в ответ смеялся, не пьяно, казалось, что он вообще протрезвел, а потом самым серьезным тоном заявил сжимая пальцами ткань штанов: — Потому что ты больше чем красота. Все собралось, каждый сегмент стал на свое место, каждое слово начало выглядеть иначе, восприниматься иначе, чувствоваться иначе. Все за шесть слов приобрело смысл, который перестал казался тривиальным и уродливым. Ведь без знания можно говорить только о том, что видно, даже если ты внимательнее сотен, даже если способен секундой анализировать действительно понять красоту можно лишь заглянув туда, где ее нет остатком привычного понимания. Кэйа ведь знал, всегда знал, что за дежурной приветливостью все внутри Дилюка горело. Горело обидой, потерей, одиночеством, которое поселилось у него в комнате, оглушающей тишиной ударяя по сознанию, которое текло по венам вместе с кровью. Кэйа знал, Кэйа видел, Кэйа понимал. И именно поэтому глотая собственные чувства всегда старался быть хотя бы чуточку ближе, разделяя одиночество на двоих. Тогда они впервые поцеловались, со вкусом вина. Дилюк слышал как бьется его собственное сердце, а Кэйа чувствовал облегчение, пальцами перебирая пряди волос, как давно хотел, оставляя желание на подкорке собственного разума как несбыточную мечту. Стоит вспомнить, как все внутри начинает трепыхаться, сильнее, пока чувства разгораются с новой силой, а усталый вздох превращается в предвкушение момента, потому что дубовые двери комнаты снова скрипят, как скрипели вчера и как скрипнут завтра. За ними Кэйа, с букетом светяшек, стыдливо улыбается, будто что-то успел выкинуть, и аккуратными шагами крадется дальше в комнату. Оставив букет в заранее готовой вазе, холодные ладони скользят по плечам чуть выше, к шее, где еще остались засосы которые рубиновыми звездами тянутся к ключицам и прячутся за рубашкой. Касания прошибают, так сильно, что по кончикам пальцев проходятся искры зажженного Кэйей пламени. Кэйа. Идеален в своей наглости, и прелести. Словно собирательный образ литературного героя из очередного романа, который одиноко пылится в библиотеке, пока чья-то рука не смахнет пыль, а читатель не влюбится до беспамятства в героя, обрекая себя на скитания в чужом мире из-под пера. Главное отличие истории только в том, что в который раз влюбленный Дилюк может касаться в ответ, больше не представляя на себе ладони и не убегая от своего сознания. От Кэйи совсем немного пахнет вином, глоток которого он сделал прежде чем войти, задержав его во рту, только ради того чтоб кислым поцелуем поделиться с Дилюком. А Дилюк совсем не против. Они ведь оба настоящие, оба больше красоты, и оба перестали убегать.