Тьма и звёзды

Бесцветность и пустота царили за Гранью Мира, и взору было не за что зацепиться, поскольку то было пространство всего несотворенного. Но для Мелькора оно наполнилось сиянием надежды. Как показалось Варде он, однако, благоразумно молчал, понимая сколь многое сейчас можно испортить словами, и поддавался целительному касанию её руки. Она помнила многое, но не теперь ли пришла пора всё это простить? Протянутая её ладонь дотрагивалась мелькоровых опущенных плеч, и коленопреклоненная поза выражала собой его смирение и горе. Едва её звездная песнь послышалась чуть сильнее, он отозвался коротким глубоким вздохом, похожим на трепет оборвавшейся струны, и вновь замолчал. Варда глядела на него сверху вниз, озаряя светом, видимым даже темным провалам его глаз. — Твоя фэар истончилась и ослабла. Скоро она распадется и будет рассеяна в безвременье — а мне этого не хотелось бы; я помню тебя лучшим и первым из творений Эру. И я обещаю тебе, что ты не исчезнешь. Свет, быть может, и исцелял, но он же и ясно обнажал, сколь мало осталось от него прежнего. И ей точно казалось, что с момента прошлого её визита выглядел Моргот ещё более жалким, опустившимся и ослабевшим. И Варде очень сильно захотелось напомнить ему, что ещё существует свет, что добро безгранично и что ничего не кончено — даже несмотря на то, что ей и дотронуться до него нынешнего было страшно, и она с усилием преодолевала своё отвращение. Уверенность сменила всякое сомнение. И потом, она ведь обещала ему, что спасет его. Она подала надежду. Между ним и спасением стоял сейчас один-единственный тяжелый разговор. Вскоре она взирала на супруга с сиянием уверенности в её глазах. — Ты подаёшь Врагу ложную надежду, — ровным и спокойным голосом ответил ей Манвэ. Глаза Варды блеснули звёздным сияющим светом. — Я подаю ему истинную надежду. И он нуждается в ней. — Он не способен услышать благое. Всё его существо стремилось к разрушению начиная от времен сотворения Арды, и ты, я полагаю, помнишь, чем заканчивались попытки... — Однако наше личное снисхождение могло бы пробудить то немногое светлое, что в нём оставалось, — не отступала от него Элентари. — Об освобождении от наказания не может идти и речи. — Да, но наш личный пример, быть может, смог бы его исцелить. Кто, как не ты, пресветлый, подаст ему этот пример? Манвэ — и тот утомился от этого разговора. Чело его потемнело, растопорщившиеся во время спора с супругой перья на закрылках прилегли, выдавая его напряжение. Разговор был утомителен и однообразен; он указывал на общественную опасность Врага, Варда взывала к его личному милосердию и благому примеру, и светлый вала волей-неволей вынужден был согласиться с предложенным. Он склонил легонько голову, показывая, что смирился с волей супруги. — Хорошо, — по-прежнему спокойно и не выдавая раздражения молвил он. — Но как ты видишь это себе? Неужели ты смиришься с необходимостью ежедневно видеть его подле себя? — Как же иначе? — возмущенно ответствовала Варда. — Я могу передать Эонвэ новую весть? — И она развернулась, собираясь уйти. — Хорошо, но ошейник и привязь должны остаться! — Манвэ вынужден был догонять её. — И если я увижу, что силы его возросли, то... то всячески буду этому... тому... не стал сильнее меня снова он чтобы... — Вот уж не думала я, что мой супруг — такой тюремщик, — ответила она с укоризной. И сразу после отправилась к айнур — стражам у врат Мира, чтобы возвестить им новую волю Манвэ. Эонвэ казался ошеломленным; да так и было, и на лице его было написано недоверие к только что услышанному. Как же, ведь он рассчитывал сторожить врага в заточении до Дагор Дагоррат, а то и дольше! Вместо этого он проследовал за своей госпожой за Врата Мира и отцепил цепь, с поклоном подавая её Варде. — Ты удостоился великой милости короля Арды, — возгласил торжественно глашатай Манвэ, — и будешь препровожден из-за грани мира назад. Мелькор обернулся; громовой голос сложно было не услышать. на его лице, как ни странно, установилось ровно то же выражение непонимания. Эонвэ, будто боясь, что Мелькор немедля восстанет во всей прежней мощи, поспешил добавить: — Однако сие не значит, что ты избыл своё наказание. Оно не отменено, и отныне ты будешь его отбывать под строгим и неотрывным надзором Манвэ Сулимо и Варды Тинталлэ. Они облагодетельствовали тебя своим бесконечным снисхождением и решили... Мелькор не слушал его. Он был ослеплен сиянием дня и отвернул лицо, уставив его в пол — так, чтобы лучи не обжигали его. Слёзы текли по его лицу совершенно непроизвольно. Варде неловко казалось вести Врага на цепи, но, надо сказать, ответственность за судьбы мира и за безопасность Валинора не были ей чужды, и осторожности она ничуть не утратила, хоть и не сомневалась, что враг не в силах даже переставлять ноги, не говоря о том. чтобы сотворить хоть какое-то зло. Оборванный серый плащ стелился по земле, волочась за иссохшей сгорбленной тенью, и Варда ощущала острый укол стыда каждый раз, когда ей приходилось дергать цепь и немного подгонять его. Их путь лежал в чертоги Манвэ и Варды на вершине Таникветиль. Король Арды смотрел на Врага далеко не так благосклонно. Он считал, что его жалкое состояние —закономерное следствие череды отвратительных мелькоровых деяний, а потому удивляться нечему. — Вспомни, сколько раз нас губила жалость, — говорил Манвэ, и снисхождения к брату в его тоне не было. — Взгляни, свет ему чужд и глубоко противен, твоё добро для него лишь средство добиться послаблений, но стоит свету вспыхнуть чуть ярче, и он обнажит его сущность... Манвэ выступил вперед, подойдя к Мелькору и зажигая луч света, подобный пламени, от которого тот отшатнулся, забиваясь в угол. Варда встала перед ним, тем самым неосознанно закрывая от супруга распростершегося на полу Мелькора, и Король Арды отступил, видя её решимость. — Не понимаю тебя, — добавил он. Но затем утешил себя тем, что уж если черная тень поселилась в его чертогах, то по крайней мере она не станет бродить по Арде, неся вновь разрушение и беды, а окажется всецело под его присмотром. С этими мыслями он покинул чертог, и, что немало уязвило его самолюбие, супруга не последовала за ним. Варда осторожно нагнулась, разглядывая худую тень, прятавшую от неё и от всяких лучей солнца лицо. Скоро в покоях её стараниями царил полумрак. Она взяла руки Мелькора в свои. Её сердце сжалось вновь при виде обожженных черных ладоней, длинных худых пальцев и острых когтей; её сердце замирало, когда эти когти её дотрагивались. Но когти были осторожны и лишнего себе не позволяли. Ей хотелось бы исцелить их, но даже её сил не было достаточно, чтобы обратить в мире вспять всё зло. — Мэлько, — позвала она, — ты всё ещё не видишь меня? Он покачал головой. — Я чувствую твоё благое сияние, госпожа, оно мягкое, как покрывало ночи, что я всегда любил. Голос отдавал безнадёжностью, и Варда поневоле вспомнила, с какой страстью он некогда её любил, и ощутила укор совести: не подаёт ли она лишних надежд? — Если тебе слишком больно видеть меня и ощущать, если неведение блаженнее, я могу... — Умоляю, нет, госпожа. Я не причиню вреда. Мелькор верно угадал, что ему в его положении оставалось лишь смирение, и с братом держался опасливо. При виде Варды же и впрямь озаряла его душу некая слабая надежда, что не могло не радовать Кементари, которая чувствовала этот огонёк, отсвет прошлой его к ней страсти, и надеялась, что ему суждено переродиться в нечто лучшее. Если брата поблизости не было, он всегда отвечал на её просьбы приблизиться и, несмело дотрагиваясь края её одежд, давал врачевать свои глубокие раны; это несло боль, которую он терпел, и исцеление.