сегодня или никогда

— мы коллеги, так нельзя, — едва ли не молит, пытаясь отпихнуть от себя настойчивого друга. фраза полностью противоречит желаниям, а поддатый и безумно влюбленный айзава ничего не слышит и не видит. он напирает сильнее, толкает к стене и по итогу прижимает хизаши к ней. накрывает его руки своими; вжимает их в твёрдую поверхность за чужой спиной; не даёт ни шанса на побег; коленом пробирается сквозь сжатые ноги, прижимает его к паху ямада; и напоследок — чтобы уж точно не сбежал — затыкает грубым поцелуем. на вкус губы хизаши приторно-сладкие, как и сам он, и с лёгкой горечью, но это уже привкус от выпитого айзавой алкоголя. у ямады уже нет сил сопротивляться, он хочет поддаться напору, жаждет большего. жаждет _его_. он сдаётся. впервые в жизни опускает руки и расслабляется, позволяя айзаве полностью взять контроль над ситуацией и его телом. айзаве не терпится, у айзавы бурлит кровь, айзава готов умереть от возбуждения, у него голова идёт кругом. и уже не от огромного количества сакэ, а от томных вздохов, тонких редких стонов со стороны хизаши, от его полуприкрытых глаз с читаемым желанием и приоткрытым ртом, с которого нет-нет, да срывается мольба о большем. в коридоре уже становится слишком тесно, стены давят всё сильнее, но вряд ли в спальне будет по-другому. нет, по-другому точно быть не может. айзава целует ещё напористее, ещё горячее и грубее. он кусает до крови и тут же зализывает свои укусы. он исследует своими губами и языком каждый сантиметр шеи хизаши — благо, чужая рубашка это позволяет. с каждой секундой он всё больше чувствует, что ему недостаточно даже этого. через силу отпрянуть от разгоряченного тела ямады, оттянуть его от стены и подтолкнуть в сторону гостиной — дело минуты, но она тянется для них двоих с час. оба желают больше прикосновений, больше поцелуев, больше, больше, больше. оба желают друг друга. пуговицы на рубашке хизаши бесят айзаву. они никак не хотят поддаваться, и в ход идёт сила. наконец-то айзава прикасается извечно холодными пальцами к горячим бокам хизаши, чем вызывает у него табун мурашек и выбивает из глотки яркий стон. хизаши уже не терпится, он извивается под своим коллегой не хуже придавленной змеи. единственное различие между ними — возможность побега. у змеи она есть, а у хизаши — нет, и не будет. айзава позаботился об этом — не оставил ни малейшей лазейки. хотя ямада не воспользовался бы таким шансом даже, если бы он был — слишком долго скрывал свои желания, и сейчас просто не может отказаться от их исполнения. они оба уже на пределе, оба хотят только одного, но айзава не спешит — издевается. кусает, оставляет засосы, трогает, гладит и целует везде, но не там, где нужно. не там, где хочет хизаши. он доводит его до сухого оргазма, и только потом приступает к самому сочному. комната наполняется громкими сладкими стонами, стоит айзаве только ввести в хизаши палец. чувствительность, до которой он его довёл — поражает. айзава хочет видеть больше. айзава хочет взять его. грубо, болезненно, без растяжки. и берёт. выходит, на удивление, почти не больно для хизаши — перевозбуждение и указательный палец сыграли свои роли. выходит, как и ожидалось, охуительно приятно для айзавы. он вдалбливается в тело под собой без жалости, наслаждаясь мелодичными стонами, которые заполонили собой всё пространство вокруг них, и любуется, любуется, любуется раскрасневшим, полным удовлетворения лицом хизаши, чем безумно его смущает. первым кончает айзава, в буквальном смысле наполняя собой ямаду, что становится конечной точкой для последнего, и он тоже кончает. сил на что-либо больше нет, да и айзава на половину в отрубе — вообще не соображает из-за алкоголя и прошедшего бурного возбуждения. на утро он будет жалеть. на утро он испарится из жизни хизаши так, словно его в ней никогда не было. на утро он окажется лишь прекрасным воспоминанием, которое больше никогда не вернётся.