Не смотри в глаза драконам

Лошади медленно перебирают ногами, и цокот их звучит слишком громко, раскалывает голову на части. “Цок-цок,” — отбивают они по стертым дождем и ногами булыжникам. “Цок-цок,” — отзывается эхом в черепе до тех пор, пока ты не закроешь глаза и не зажмешь уши. Цокот становится стуком, стук становится щелканьем — это невыносимо слушать, но невозможно не слышать, поэтому нужно отвлечься… Вокруг знамена, красные с черным драконом — изломанная шея, раскрытые, но будто скованные цепями крылья. Когда-то дракон был красным и по форме напоминал божественный камень в императорском амулете. Амулета нет уже двести лет, как нет рожденных драконами императоров — и небо все еще красно от их крови, а драконы черны от скорби. “Щелк-щелк,” — стонут под копытами камни, и ты знаешь, ты слышал уже этот звук. Так прищелкивала твоя прабабка всякий раз, когда вы проходили мимо отстроенного Храма Единого. Ты смотрел на застывшего в камне дракона, а она всегда отводила взгляд. “Не зови драконов, не молись им и не смотри в глаза,” — всегда приговаривала прабабка, такая старая, что, быть может, застала даже Септимов. Ты смотрел в ее слепые от старости глаза и неизбежно спрашивал о том, что это значит. Твоя мать — чистая нордка, но ни дня не жила в Скайриме, как и бабка твоя, и твой дед. Только слепая, полубезумная прабабка там родилась и выросла, но никогда не рассказывала, почему уехала в Сиродил. Она вообще ничего никогда до конца не рассказывала и не отвечала на вопросы прямо — мысли ее скакали игривыми лисицами, которых она никак не могла, не пыталась даже, поймать за хвост. Твои родные говорят, что так было всегда — и что старые норды из глухих деревень нередко чудят. Ты не говорил ничего, просто запоминал и слушал. “Она стара и безумна, не жди от нее многого,” — всегда украдкой и полушепотом говорила тебе мать. “Она просто старая ведьма, дрянная карга, которой пора бы в землю,” — цедил сквозь зубы твой имперец-отец. “Нельзя думать и беспокоиться об одном и том же, норд — не норд, если не меняется десятки раз на дню,” — смеялась прабабка, ероша твои золотистые волосы. И всегда добавляла, что мысли замерзнут, если постоянно цепляться лишь за одну. Почему нельзя смотреть в каменные глаза последнего Септима, она так и не рассказала. Сколько бы ты не спрашивал, ничего, кроме: “Теперь он сплавлен с драконом, которого так истово призывал. Не трогай его, не нужна тебе эта судьба,” — так от нее не добился. Или она все же однажды ответила, но ты об этом забыл? Сейчас ты пытаешься вспомнить ее лицо, ее руки, ее имя, и не можешь. “Щелк-щелк,” — звучит в твоей голове, и с каждым щелчком твои память и мысли откалываются и осыпаются на колени сизой пылью. Наверное, со стороны это похоже на слезы. Норд напротив тебя что-то говорит, и каждое его слово вонзается в мозг гвоздем. “Бум-бум,” — забивает он в тебя слова-гвозди. Ты смотришь на него, и понимаешь — это Ралоф. Он говорит что-то о сне, о нордах и пряном меде — ты не слушаешь, просто закрываешь глаза. Звук прекращается, и когда ты открываешь глаза, Ралоф молчит. Тебе кажется, что время отмоталось назад — эти скалы и ели ты видел с десяток минут назад. А может быть, и не видел. Прабабка была права — у нордов легко замерзают мысли, если их разум не пляшет непостоянным пламенем очага. Твои мысли замерзли и осыпались на колени ледяными слезами — и потому ты все меньше и меньше можешь вспомнить. Ты опять смотришь на черных драконов на красных флагах — и вспоминаешь каким ледяным казался камень статуи в Храме Единого. Однажды ты сбежал ночью из дома, прокрался мимо уставшей стражи в Храм — недавно была война, но его снова отстроили. Мартин Септим, воплотившийся бог-дракон, все так же слепо смотрел на небо, и в раскрытой пасти его застыл нерожденный крик ликования — и проклятия. Его крылья распахнуты в тщетной попытке объять весь мир — и ты вспоминаешь слова прабабки про великого Дов, чьи крылья закроют небо и чьи зубы вонзятся в само время. Тебе тогда было лет четырнадцать — ты гладил окаменевшую чешую, смотрел на скованного камнем дракона. Потом ты вслушался и услышал. “Тук-тук” Так билось под камнем и чешуей человеческое сердце. И когда ты услышал — с трудом подавил тошноту. Ты сжал руку в кулак, позабыв что обхватываешь камень, и обломал все ногти. Камень жадно впитал твою кровь, и сердце в его глубине застучало громче. А потом тебя оттолкнул какой-то темный эльф и вытащил прочь из Храма. У него были золотые глаза и золотисто-рыжие волосы, и где-то под его одеждой что-то тихо стучало и щелкало. “Это не твоя история — и не твой дракон,” — прошептал он тебе на ухо и до боли обидно щелкнул по носу. “Не ищи его раньше времени, не бей просто так в барабан Рока — или тебя раздавит сорвавшимся с оси колесом...” Ты вдруг вздрагиваешь, будто выныриваешь из глубокого темного омута. Не бывает у темных эльфов золотых глаз и золотых волос — и сейчас, пока ты перебираешь в руках свои неповоротливые мысли, тебе кажется, что кожа того эльфа тоже сияла золотом… Твой разум становится подобен огню, и ты бросаешь в него замерзшие камни-мысли: и тебе уже все равно, оттают они или сгорят. Норды вокруг тебя снова начинают говорить — громкий стук больше не перекрывает их слова, и лишь сейчас ты понимаешь, что то был не стук, а барабанный бой. Ралоф снова спрашивает тебя о сне — и говорит-говорит-говорит о нордах, о доме, о меде и о последних мыслях. Ты хочешь спросить у него, как норду проследить, чтобы мысли-лисицы не разбежались, не обратились огнем перед самой смертью. Ты хочешь спросить у него, как поймать нужную и случайно не заморозить — но слова застревают в твоем горле, льдистым студнем катятся вниз, обжигая глотку кусачей крапивой. Ты не говоришь ничего. На высокой ноте визжит человек рядом с Ралофом — и ты вдруг знаешь, что это Локир. Ты не помнишь имен и лиц своей семьи, но Локира отчего-то знаешь, хотя видишь впервые в жизни. Ты всматриваешься в него: в бледную кожу, засохшую на губах кровавую пену, мутные, закатившиеся глаза, истыканную стрелами грудь и спину… Лошадь спотыкается на кочке, ее копыта жалобно скрежещут по камню — этот звук для тебя как щелчок пальцев прабабки, как щелбан желтоглазого эльфа, как стук мертвого человеческого сердца под камнем и драконьей чешуей. Ты моргаешь, и Локир кажется тебе живым и здоровым, но на языке все равно что-то кислит. Ты вдруг понимаешь, так четко, будто бы это непреложная истина. Локир умрет. Ты смотришь правее себя — и видишь еще одного. Всем кажется, что это норд — но ты знаешь, что это обман. Он смотрит на небо, но ты не уверен, что он что-то видит. У него завязан рот, чтобы он не кричал благословения и проклятия, но ты слышишь стук его сердца. Этот стук заглушен, будто идет из глубин камня. Ты вслушиваешься еще, и понимаешь, что он отличается. В глазах этого норда сгорает мир и умирает время, но это ложный дракон. Он вдруг оборачивается, смотрит на тебя — и ты видишь в изломе его стертых губ намек на ухмылку. Ты видишь его, и он видит тебя. Тебе почти интересно, как именно он тебя видит — но потом ледяной ветер швыряет тебе снежинки в лицо, и ты отпускаешь все эти мысли прочь. Пусть текут, путь горят и осыпаются пеплом. Ты слышишь бой барабана и щелканье не-мертвого сердца, лишняя память тебе уже не нужна. Ты смахиваешь с колен сизую пыль, но не помнишь откуда она взялась. Кажется, когда-то это было важным, но теперь тебе все равно. Телега останавливается, колесо скрипит и визжит. Оно остается на оси, но это ложь. Ты не помнишь, кто рассказал тебе об осях и колесах, но ты помнишь следующий за ним запах и грохот грома. Колесо телеги остается на месте, но совсем другое колесо давно сорвалось с оси и летит за край мира. Кто-то пробил в барабан раньше времени, и оттого мир захлебнется кровью. Впрочем, барабан нужен для того, чтобы в него бить: так сделал Шор и так сделали многие после него. Исмиры прошлого не нашли сердца Шора на землях восточных демонов, но оно все равно там есть и истекает кровью в глубине камня. Жрецы империи не нашли сердца Мартина Септима в груди каменного дракона, но оно все равно там есть и продолжает щелкать. На красных знаменах имперского легиона извивается скованный черный дракон — и он зол, ему не нравится быть ограниченным ромбом. Красный дракон смирялся и становился подобным красному камню императорского амулета. Амулета нет, и черный дракон становится подобен неограниченной пустоте. “Не смотри в глаза драконов, не зови их, не молись и не строй им храмов — если боги сумрака откликнутся на твой зов, ни один храм в мире уже не будет иметь значения.” Прабабка была безумна, и ее мысли плясали вокруг нее огненными лисицами, — но и ты теперь тоже безумен и объят незримым пламенем. Может, поэтому она переехала в Сиродил — может что-то такое разлито в небе над Скайримом, что-то, что заставляет нормальный прежде разум замерзать и гореть? На твоих ресницах серебрится иней, но ты не уверен, что это замерзла вода. Тебя окликают имперцы — и каждое слово вытаскивает гвозди из твоей головы. За ними тянутся нити несожженых воспоминаний и мыслей, но этого никто не видит. Слез никто не видит тоже — и это хорошо, потому что щеки твои жжет раскаленным металлом, жидким огнем, а лопнувшие губы печет солью. Вокруг твоих ног вьются серебристо-сизые лисы. Ты шепчешь им одними губами: “Мертвым богам не нужны храмы, ибо у них уже есть крупнейший из всех.” Они скалятся, и ты видишь, что зубы у них человеческие. Ты прищелкиваешь пальцами, и они вспыхивают огнем, опадают пеплом, из которого родились. Теперь ты почти не помнишь ни своего детства, ни юности, ни даже вчерашний день. Усталая лошадь за твоей спиной перебирает копытами. “Щелк-щелк-цок,” — слышишь ты и улыбаешься почти так же, как сгоревшие мысли-лисы. Щелканье снова становится цокотом копыт, стук снова становится лошадиным храпом. Время разжало свои драконьи зубы и отпустило и телегу, и лошадь. Ты смотришь на Ралофа (голубые глаза, в которых скачут подмерзшие мысли о доме, ничего интересного), на Локира (в его щеке копошатся черви, его глаза выклеваны воронами, неужели он не замечает, что уже обречен на смерть?), на ложного дракона (он не смотрит сюда, он смотрит на имперца в роскошной броне, и этот имперец — одной с ним природы, и в глазах его тоже умирают миры и время). Вокруг тебя много имперцев. Ты родился и вырос в Сиродиле, и твой отец из Нибена, но ты вдруг понимаешь, что не можешь различить большинство лиц. Они кажутся тебе не просто похожими — одинаковыми, будто бы кто-то взял и десятки раз обвел один и тот же магический слепок, будто бы скульптор лиц-недоучка как заучил лишь одну последовательность черт, так и лепит их всем подряд. Ты моргаешь и прищелкиваешь пальцами — темнота и щелчки успокаивают тебя, как новорожденного успокаивают объятия матери. Когда ты открываешь глаза и перестаешь щелкать, все выглядит так, как должно бы выглядеть. Ралоф не покрыт льдом, Локир не живой труп, один ложный дракон не скалится на другого такого же — и оба они выглядят как люди. Легионеры вокруг живы — и ни один не похож на другого. Они все живут, суетятся, дышат — и говорят-говорят-говорят, но голоса и звуки тонут друг в друге, сливаются в горную реку, дробящую камни. Ты думаешь о камнях и неизбежно вспоминаешь замершего в камне дракона-бога с человеческим сердцем. Он впитал твою кровь из стершихся пальцев и забрал бы больше, если бы это был твой дракон — и твоя судьба. Ты цепляешься за эту мысль, тянешь ее из пылающего клубка ледяными крючьями, и она растекается по твоим пальцам, рассыпается искрами золотистых молний. Ты вспоминаешь, как в одну грозовую ночь в свои далекие пятнадцать внезапно проснулся — и увидел, что все окна в доме раскрыты. Ты увидел, что твоя прабабка, которая все реже и реже вставала в последние дни с постели, исчезла. Тогда ты призвал магический огонек, помогающий найти пропавшее — один из тех простеньких трюков, которым она тебя научила, — и последовал за серебристой дымкой через окно в ее комнате. Огонек привел в Храм Единого. Там никого не было — кроме дракона, на которого нельзя, но хочется смотреть, — и женщины с серебряными волосами. Ты смотрел на нее, всматривался в нее, и все яснее видел, что нет ни сети морщин, ни сгорбленной спины, ни слабых дрожащих рук, но это все равно твоя прабабка. Только глаза все еще были слепы — но если бы ты мог видеть лучше, заметил бы в них кошачьи зрачки. В ее руках было сердце — не ясно, разорвавшееся от наслаждения или пронзенное клинком — и оно истекало кровью. Кровь стремительно капала на камень, но не оставляла на нем никаких следов. Ты до сих пор не уверен, что именно видел. Ты не знаешь, кровь была черна от лунного света — или сама по себе. Солнце печет твою голову, будто бы ты — окаменевший от нестерпимой божественности человек. Ты смотришь на солнце — и оно холодно, равнодушно к тебе и безумно, как и все звезды. Локир вдруг срывается с места — его ноги должны стучать по камням, но они лишь щелкают. Локир был обречен и просто последовал за своей судьбой. Чье-то предназначение — ковать клинки и стрелы, чье-то — сражаться и попадать точно в цель, а чье-то — умирать на стесанной ногами, дождем и ветром брусчатке. Щелкают натянутые луки, щелкает спущенная тетива, щелкают пронзающие воздух и плоть стрелы — Локир падает, и в спине и груди его по восемь дыр. Если бы кто-то обломал и вытащил стрелы, Локир бы обрел шестнадцать дыр-пустот, но никто этого делать не стал, и потому в нем восемь стрел-спиц. Кровь неровно, толчками выплескивается на камни, медленно собирается в ручейки… Ручейки текут к тебе, но тело слишком далеко, крови в нем не хватит, чтобы лизнуть твои ноги и утопить серебристые пепел и иней отколовшейся памяти. Кажется, у эльфов востока было что-то про героев, собирающих кровь в реки, а реки в моря, но тебя никогда их мифы не интересовали. Имперец — нет, не имперец, норд, не забывший, но ограничивший свою природу, — перед тобой смотрит на тебя с болью и сожалением. Ты вглядываешься пристальней — и понимаешь, что по-настоящему смотрит он не на тебя, а на нервно смеющегося Ралофа за твоим левым плечом. — Как твое имя? — Говорит он, и слова его звучат непривычно, почти без помех. Все остальные голоса сливаются в барабанный бой и щелканье пальцев — щелканье сердца, щелканье костей и металла под одеждами странного темного эльфа… Норд, которому не идет красное, как не идет драконам на знаменах ограниченность формой давно не существующего в этом мире камня, говорит что-то еще. Он смотрит пристально, изредка прикусывая кончик пера, — но не торопит. Ты думаешь, пытаешься вспомнить — и вдруг понимаешь, что имя твое тоже осыпалось под ноги сгоревшим воспоминанием. Ты не помнишь ни лиц, ни имен своей семьи и своих друзей — и свое лицо и имя не помнишь тоже. Твои руки связаны, но ты все равно поднимаешь их и ощупываешь лицо — колкая щетина, с горбинкой нос, длинные волосы. Самое обычное лицо, неприметное, в своей обычности так похожее на лицо… кого? Ты вдруг вспоминаешь — прабабки. Ты не помнишь — а знал ли вообще? — ее имени, но сейчас до мельчайших деталей вспоминаешь лицо. Три лица. Одно — старое, покрытое сетью морщин и старческих пятен, с белесыми, водянистыми от старости глазами и всегда чуть дрожащими губами. Другое — молодое, жесткое, но бескровное, с выжженными божественным пламенем и пустотой Обливиона глазами, темными от крови и всегда поджатыми губами. И еще одно, но ты понимаешь это только сейчас, — каменное, изъеденное временем, ветром и льдом заснеженной Брумы. Ты усмехаешься — и отпускаешь эту мысль обратно резвиться к другим. Их и так осталось слишком мало, пусть бегают под веками и между ребер, пока их не выжгло холодное злое солнце. Ты называешь норду — Хадвару, это Хадвар, он не представлялся, но ты знаешь его по отражению горечи в глазах Ралофа, — какое-то имя. Ты не знаешь чье оно, но теперь оно твое и только твое. Ты сделал это — и Хадвар... Мотыльки-Предки, они ловят каждое слово и пишут их в Древние Свитки ...записал это. “Бом-бом,” — скрипит его перо. “Щелк-щелк,” — вторит шуршанием бумага. Это хорошо. Это правильно. Шорохом мотыльковых крыльев звучит голос жрицы Восьми, звоном падающих на камень осколков и клекотом птиц отзывается голос имперского командира. Сердца пленных нордов бьются нервно, испуганными птицами в клетке ребер — только у Ульфрика сердце бьется спокойно и ровно. Но он и не норд — и он знает, что не умрет сегодня. Другой (не)человек в глубине души знает это тоже, но все равно не хочет — или не может — ничего поменять. Палач постукивает пальцем по лезвию топора — его ноготь красиво, но все же не так, неправильно щелкает. Жрицу обрывают, будто бы вспоминают, что богам Испытаний тоже не слишком-то и нужны молитвы и храмы, но это, конечно, не так. Они все будто чувствуют, как капля по капле умирает время, сгорает вместе с непрочной памятью, и пытаются поймать, удержать его за кончик хвоста. Это глупо, потому что время отмеряют мертвые. Попробуй удержать его — и замерзнешь от холода, и никакое танцующее в очаге пламя не сможет тебя спасти. В голове звучит тихий смех златоглазого эльфа — прежде ты долго жалел, что не спросил его имени, но сейчас понимаешь, что в его имени смысла нет больше ни для живых, ни для мертвых. Имя имеет значение лишь для тех, кто по-настоящему лишил себя смертности — но таких в этом мире нет. Боги смертны, закольцованы и рождаются сами от себя — и потому Шор и мертв, и жив. Шор одновременно и сын, и отец, и тот, кто ждет их обоих внизу... Норд на плахе смеется от злобы и страха, плюется оскорблениями, чтобы не кричать от ужаса. “Щелк-щелк,” — скрипят друг о друга его сжатые до боли зубы. “Тук-тук,” — отзываются им шейные позвонки и лезвие топора. “Ты следующий,” — шепчет тебе в спину Хадвар. Кровь стучит в ушах, но сердце бьется спокойно. Все, кто должен умереть, уже мертвы — или скоро умрут. Тебя нет среди них, иначе зачем ты сжег и развеял по ветру свою память и свое прошлое? Ты встаешь на колени и кладешь голову под топор, а на руках вдруг вспыхивает почти забытое ощущение ледяной окаменевшей ноги Мартина Септима. Кончики пальцев колет льдом — и кажется, что они опять истекают кровью. В глубине осыпавшейся пеплом памяти звучит чужой смех, равно похожий на хруст костей и звон колокольчиков, грохот грома и тишину стоячей воды. “Это не твоя история — и не твой дракон. Не ищи его раньше времени, не бей просто так в барабан Рока — или тебя раздавит сорвавшимся с оси колесом...” Ты сжимаешь пальцы в кулак, и уже начинающее умирать воспоминание вдруг вспыхивает ярче. “...А когда придет время, ударь в него со всей силы, так чтобы содрогнулся мир. Только так рождается Герой и начинается Подвиг. Сожги свою память, сожги свое прошлое, ибо ни прошлого, ни будущего у тебя отныне нет и не будет.” Эльфы востока во многом ошибаются — так говорили все твои нордские предки. Но еще они говорили, что эльфы востока не ошибаются в том, что касается колеса. Твоя судьба привязана к колесу — и вместе с ним слетит в пропасть или вернется на ось. Возможно, тебе стоило умереть, но ты слишком далеко зашел для бегства. Твое прошлое сожжено, твое старое имя вымарано из Свитков, твоей семьи и друзей больше не существует по-настоящему. Они не вспомнят тебя, как и ты их не вспомнишь. Теперь ты герой, родившийся в неизвестный час от неизвестных родителей, и ты мечен звездами и драконьей кровью, и каждый твой шаг записывают мотыльки, а на каждое решение даэдра и боги ставят смертные души... Черный имперский дракон на красном знамени извивается на ветру, изламывает шею и хвост, силится распахнуть по-настоящему крылья… Черный — твой — дракон закрывает солнце, и небо меж его рогов и крыльев становится красным. Ты вдруг вспоминаешь слова прабабки, те самые, последние, что она сказала тебе перед смертью... Хотя сейчас ты не уверен, действительно ли она умерла. “Я до сих пор не знаю, какого дракона призвал тогда Мартин. Я лишь надеялась, что истинный его цвет — красный, а не черный. Поэтому я никогда ему не молилась. Лучше оставить красного дракона без подношений, чем привлечь внимание черного. А кровь… от моей крови никому в мире смертных вреда не будет. Я просто возвращаю своему императору долг.” Это воспоминание сгорает, и ты вытаскиваешь еще одно. “Не смотри в глаза драконов, пока они не прилетят на зов тех дураков, что все же их дозовутся.” Оно горчит на твоем языке и не думает ни замерзать, ни сгорать, ни таять. Богам сумерек не нужны храмы, как и тебе не нужна ни своя, ни чужая память. Ты смотришь в красные глаза черного дракона — и он смотрит в твои в ответ.