Как у меня дома

— Да ты можешь отвалить? Грубо. Арсений кидает на него взгляд, быстрый и небрежный, и закрывается в ванной. Антон прислоняется затылком к стене, вздыхает: иногда Арсений пиздец выбешивает, но никогда не вызывает ответного желания послать его — и в этом весь парадокс. Как с этим работать дальше — неясно. И нужно ли Антону это вообще — тоже. Он до сих пор не понимает. За дверью тихо. Прямо… тихо. Как будто там никого. Никто не появлялся у Антона в квартире, никто не разувался, глядя в пол, но никаким образом — в глаза. Ни звука льющейся в кране воды, ни звука шаркающих шагов. Арсений в принципе не создает много шума, что не вяжется с его, Антон бы сказал, взрывным характером так же, как не вяжется в одном предложении одна мысль и высказанное за ней «но». Даже когда Арсения в этой квартире нет, тишина словно громче, объемнее — почти твердая, известковая. От такой тишины не хочется прятаться, но хочется попросить ее уйти: совершенно по-детски, с глупой верой, точно это может как-то помочь. Чтобы она лишний раз не мозолила слух. Антон не совсем понимает, как работать с метафорами, это вообще не его профиль, но эта стена, в которую он уставляется сейчас, которая разделяет длинный коридор и ванную, похожа на образную невидимую стену, возникающую между ним и Арсением каждый раз, когда их диалог снова не строится нормально. Так, как он строится у людей, знающих друг друга хотя бы немного и имеющих хотя бы что-то общее. Крючок, за который можно зацепиться и знать, что он не свалится к хренам. С Арсением они знакомы давно — это одно попадание в центр еще одной метафорической мишени, смоделированной антоновской головой. Имеют ли они что-то общее? Антон не знает. Не то чтобы ему невероятно сильно нужен ответ, но вряд ли можно быть равнодушным к человеку, который уже второй раз за одну только неделю на ночь глядя заявляется на пороге и без слов просит зайти. И ведь, черт возьми, не получается отказать. Антон вздыхает, прикрывает глаза, чувствуя, как что-то звенит в солнечном сплетении: хочется выдернуть это изнутри, выдернуть Арсения из квартиры и себя — обратно в комнату. Ключи — на полку, а выключатель — в положение «выключить». В очередной раз тянет нарушить это «безопасное» расстояние между ними, ворвавшись в ванную, но нельзя. Арсений взбесится, Арсений не любит, когда Антон лезет. Даже когда он сам приходит сюда — с хмурым лицом, очертанием синеющего подтека на щеке и, видимо, с полным намерением игнорировать Антона и дальше. А Антон особо и не лезет. Он просто… принимает ситуацию, почти говорит — да, вот такие у нас взаимоотношения: не знаем друг о друге ровным счетом ничего, но я все равно пущу его в дом, потому что оставлять его за дверью — это как дать себе по башке кирпичом. Потом смотреть на проломанный череп. Видеть волнение, стекающее кровью по лицу, почти наяву. Антон втягивает воздух через нос, проводит ладонью по макушке и кидает взгляд на настенные часы — большая стрелка практически доползла до десяти. Обычно в это время он не стоит в коридоре, вперившись глазами в закрытую дверь ванной, обычно — когда Арсений не рядом — Антон не занимается такой херней. Но все идет не по плану, очевидно. Это уже четвертый раз за месяц, второй — за неделю. Антон не считает, но — оно само. Арсений продолжает натыкаться, въебываться в какие-то не известные Антону неприятности, а потом приходить и… снова — щелчок двери в ванную, морось воды в раковине. Никак не меняющиеся обстоятельства, выверенная последовательность действий. Антон его не прогоняет, хотя мог бы, на это все основания имеются. Как минимум — он тратит его воду. Из ванной наконец-то доносится шум. Антон отворачивается, ведет плечом. На кухне горит свет, падает широкой расплывающейся полосой через проем, задевая край стопы. На столе остывает в кружке чай. — Ты там скоро? Кулак — почти над дверью. Антон опускает руку и вздыхает. Он правда мог бы Арсения прогнать, но почему-то не прогоняет. Они не друзья, не знакомцы, вообще никто друг другу, и в Антоне эта мысль делает кувырок назад, задевая виски. Ему нужно доделать задания для Рины, у которой через два месяца экзамен, и пойти лечь спать: завтра утром встреча с научруком — на дистанционные пары тот не соглашается принципиально. Все это скашивается, заставляя игнорировать медленно ползущую по кругу стрелку часов и продолжать стоять здесь — с сжатыми кулаком и губами. Черт. Слышится щелк замка, дверь приоткрывается. Арсений, умывшийся, как всегда хмуро-собранный, соскобливший каменное выражение с щек и со лба, появляется перед ним, и тогда Антон делает шаг назад — встал слишком близко. Наружу не вырывается ни слова: проталкиваются через глотку, липнут к горлу, но Антон не дает себе размыкнуть челюсти, чтобы… не вылетело ничего лишнего. «Лишнего». Вспоминается та метафора со стеной — она, напротив, не лишняя. Наверное. Наверное, она всегда была между ними. Еще со школьных времен. — Можно попить воды? Голос Арсения хрипло-хрустящий, рвущийся, как будто тот выкурил разом сигареты три, а потом еще отказался от разговоров с людьми на несколько суток. Он складывает руки на груди, делает шаг в сторону, и его глаза застывают на чем-то позади Антона — возможно, он смотрит на открытую дверь в зал. Там бардак — валяются книжки, задачники, постиранные вещи, и стоит пустая бутылка от газированной воды, — но это не то, что должно Арсения волновать в принципе. Его в этой квартире вообще ничего волновать не должно. Антоновский кивок Арсений встречает тишиной: только бросает на него кроткий взгляд, словно даже стыдливый, что априори не вяжется вместе так же, как не вязалось «но» и что-то до него, и не издает ни звука. Как будто даже не дышит: кукла на полке магазина, мимо которой скорее пройдут мимо, — не из-за цены, а из-за выражения ее лица. Антон, шагая на кухню и не различая за собой шагов, сжимает и разжимает кулак — ему кажется, что он в квартире один, и это похоже на сюжет дурацкого хоррора за пять рублей. Только Арсений не похож на убийцу: максимум — скример в открытом окне, которое сразу закрываешь, чтобы не залез. Антон, видимо, по другому сценарию пошел — не просто окно не закрывает, а еще и протягивает этому скримеру руку. Пойдем, Арсений, покажу тебе что-нибудь. Плитку в ванной, пятно от разводов грязи в коридоре, сколотый уголок кружки. На губы рвется смешок, и Антон пытается скрыть его покашливанием, но Арсений замечает. Когда Антон протягивает ему стакан с водой, тот смотрит на него исподлобья, чуть сводя брови, но ничего не говорит. Спасибо и на этом. — Ну, — Антон наблюдает, как тот пьет, и кривит уголок губ: замечает еще один синяк на подбородке. Сколько, блядь, можно, — что произошло? — Ничего. — Арсений ставит стакан на тумбочку рядом, и Антон сразу же хватает его, цыкая. Правило номер один — избегать любых поводов для физического взаимодействия. — Арсений, у тебя какие-то проблемы? — Нет. — У тебя синяки. — Антон хмурится, вглядывается в чужое лицо, укрытое тонким слоем коридорной тени. — На гематому похоже. — Нет у меня ничего. — Ясно. Антон хмыкает, уносит стакан, оставляя его в раковине, и упирается ладонями в кухонную столешницу. Он чувствует, как грубое, раздраженное, усталое «тогда свали из квартиры» почти сотрясает воздух, задевает кончики зубов, — приходится сжать челюсти снова. У него нет сил на препирательства с этим человеком, пусть сам разбирается. Он же это любит, да. Все сам, все один — сам попиздится с кем-то, сам потом из жопы вылезает. Правило номер два — не пытаться вступать в нормальный диалог. Правило, на котором Антон всегда лажает. Арсений точно испаряется. Не слышно, как он обувается, как шаркает подошвой по полу, как открывает дверь, — как будто все так же молча стоит в коридоре. Шумно дышит, чешет нос. Почему-то теперь не хочется его послать, наоборот: еще раз попробовать спросить, может, как-то помочь, но, когда Антон уже делает шаг в прихожую, он только видит, как мелькает Арсений в проеме двери и как он исчезает за ней в подъезде — словно ничего и не было. Десять минут жизни, скомканные в пару секунд молчания. Антон тянется за ключом, вставляет его в замочную скважину, поворачивает два раза. В глазок не смотрит: скорее всего, Арсений уже пересек два лестничных пролета и уже нажимает на кнопку, чтобы вылететь из дома. Ни намека на него: только слабый, призрачный запах пота, сигарет и — если думать метафорически — чего-то неизвестного, того, что заставляет Арсения приходить сюда, просить стакан воды и снова сваливать, хотя Антон никак не пытался его прогнать. С губ срывается еще один истеричный смешок. Да уж. Четвертый раз за месяц — это сильно. Почти нарушает третье правило — не соваться в жизнь друг друга, даже если не плевать. Антон, устало потирая лицо, садится за рабочий стол, тянет к себе телефон, глядя на сообщение от научника, — встречи завтра утром не будет. Можно будет подольше поспать.

***

Антон зачем-то думает: вообще, Ира — классная. Добрая, общительная. После того, как они расстались года два назад, она избегала его, будто пряталась какое-то время: то ли от последствий, то ли от самого Антона. Пропускала пары — Антон не может перестать думать, что это именно из-за него, — быстро собирала в сумку вещи, ускоряла шаг, проходя мимо. Антон замечал эти вещи и злился: не на себя, не на нее — на ситуацию в целом. Их общение не стало свободным, спокойным, оно плавно скатилось с уровня «мы встречаемся» на «мы можем ни слова друг другу не сказать». Это не волнует так сильно, как раньше, но Антон все равно иногда вспоминает время, когда он еще учился на первых курсах, как они встречались, как… круто было, да. Это «круто» необязательно значит, что они поступили по-идиотски, расставшись, нет, это больше — Антон понял это со временем — о том, что было, но что не хочется возвращать. Только ловить эту мысль за кончик, рассматривать ее, далекую и тоскливую, со всех сторон, а потом отпускать. Сейчас происходит то же самое: Антон уже не маленький, у него нет времени на то, чтобы валяться в мечтаниях и фантазиях, хотя, он знает, кто-то так до сих пор делает, и это, наверное, по-своему классно, — иногда только… мозг вырубается, когда уже нет сил работать, и начинает щелкать невидимые стрелочки, мотая мысли туда-сюда, просматривая и вспоминая то, что было. Мысли, упрятанные в квадратиках пленки. Ира не вызывает романтических порывов сейчас, но легкая ностальгия так никуда и не девается. Антон вскидывает взгляд. Ира стоит рядом с Дариной, они смеются, смотря в экран телефона, а Антон смотрит на нее, надеясь, что это не особо заметно. Это не я-скучаю-по-тебе-взгляд, это — взгляд-точка, где приходит осознание, что это, наверное, последние разы, когда вы находитесь вот так близко: скоро защита, госы, выпуск. Вряд ли они встретятся в магистратуре — Ира вроде в Москву собирается, а Антон себя там не видит. Они разбредутся, а потом, может, столкнутся где-то на улицах, чтобы потратить пару минут на разговор, который не будет иметь особого смысла. Все смыслы остались в первых годах учебы в университете — сейчас на Антона смотрит только неизвестность. Он понятия не имеет, что будет летом: может, его даже сюда в магу не возьмут. На море, может, сгонял бы. Он не думает об этом постоянно, но если бы мысль о будущем можно было бы представить материально в виде чего-то, что существует, — это был бы жирный, напившийся крови самых разных людей комар, живущий на затылке Антона и ковыряющий рану, вечно кровоточащую и не заживающую. Перманентная напоминалка о вечном движении времени. В копилку еще одно сравнение: Антон мысленно усмехается сам себе. Он дошел и до этого. В последнее время он так мало говорит с людьми, не считая Димы — его бывшего одноклассника, учащегося на другом факультете здесь же, — с которым они списывались неделю назад, чтобы договориться встретиться на следующей, и отца: тот спрашивает, как у Антона с его работой и не хочет ли тот помочь ему в его делах. Банально-больная история, но Антона даже на себя иногда не хватает — приходится брать силы из запасов, чтобы не бросить учеников, учебу и скачущую подработку в медиаархиве их института. Он просто верит, что все придет в норму. Что за «все», что за «норма», какая и где — он без понятия. Но, может, когда-нибудь. Завтра выйдет из квартиры, чтобы сходить прогуляться, и вдруг ощутит это. Так и будет. Ирин смех — звонкий, словно свистящий. Антон прочищает горло, опуская взгляд на папку в руках. Сверлит взглядом дурацкое «работу выполнил», где от работы разве что титульник и пара листов основной части, чувствуя, как смыкаются глаза и как хочется просто пойти спать. — Идешь? Антон вскидывается, моргает. Ира перед ним: улыбается уголком губ, и Антон уже не видит перед глазами эту улыбку, вспоминая об их поцелуях и объятиях. По большей мере ему безразлично. Нормально быть одному, но одиноко. — Да. Он и не заметил, как дверь в аудиторию их научник уже открыл — даже, судя по времени, не опоздал практически. Антон заходит в помещение последним, прикрывая дверь, садится за третью парту, медленно моргая. Вчера он поздно лег: долго переписывался с Риной, разбираясь с уравнениями. Голова уже не варила: в какой-то момент подумалось, что он неправильно определил валентность, что вообще, конечно, абсурд. Мозг упрямо пытается его заставить отдохнуть, но Антон отмахивается — ему не до этого. Хотя забавно: ведь мозг Антона — это же буквально он и есть. Странно его от себя отделять. Почему люди вечно это делают? Где-то между бубнежом научника и вопросами Дарины по поводу практики, которой у них на самом деле нет из-за уже привычных ковидных ограничений, у Антона вибрирует телефон. Он практически никогда не включает его на звук, поэтому это может быть что угодно, но, когда взгляд зацепляется за букву «А» в начале, Антон сразу тянет телефон к себе. И: ну куда без этого. Арсений. Тот вечер почти выветрился из головы учебой, работой и усталостью, но одним только оповещением в грудь, куда-то в самую ее сердцевину ввинчивается знакомое чувство волнения, скрученного под натиском желания узнать, почему сейчас, что случилось и случилось ли вообще. [14:12] Арсений: извини, у тебя есть 500 рублей? Антон не задумывается даже о том, зачем Арсению деньги, смотрит только на это «извини», задаваясь вопросом: насколько вероятно, что это на самом деле не Арсений, и насколько, если это не так, Арсению нужны деньги, что он пишет именно ему? Антон кладет телефон на стол, окончательно переставая слушать научника — тот, кажется, пустился в обсуждение короны и необходимость вакцинироваться, — и трет лоб. Пиздец. Дело не в деньгах даже, а в этой идиотской растерянности, возникающей предупреждающим знаком каждый раз, когда в мыслях мелькает имя Арсения. Что у него случилось? Почему он часто не ночует дома — а он точно этого не делает, судя по тому, какой у него образ жизни, — почему, несмотря на отчужденность, все равно каждый раз возвращается? Может ли быть такое, что он Антона использует? Или… или Антон ассоциируется у него с безопасностью? Такое, наверное, действительно может быть, и не сказать, что это радует. В смысле… блядь, в смысле, что если даже Арсений действительно его там как-то неосознанно, или осознанно, и воспринимает безопасно, то — пусть, ради, господи, бога. Не радует то, что Антону приходится докапывать себя, придумывать какие-то причины, мыслить буквально за Арсения, потому что он не знает его. Не знает так, как могут знать друг друга близкие или те самые… знакомцы. Вообще никак. Одно только — они учились в одной школе, Антон, кажется, старше на три или четыре года, а Арсений поступил в колледж. Все. Ничего больше. Полноценно-пустое «ничего». Он вводит «500» в приложении, слепо доверяясь, пересылая деньги на номер Арсения, и упирается лбом в ладонь. Щупает кончики коротких волос. Это было не разумно, Антон знает. Арсений живет настолько хаотично… опасно, страшно, что эти пятьсот рублей мог попросить кто, сука, угодно, но Антон даже ни слова не спросил — просто скинул, потому что если это Арсений и ему нужна помощь, то пусть. Если это Арсений, Антону ни рубля не жалко. Не верится, что он может просрать эти деньги на бухло или… что похуже, но, блядь, Антон, ты так сильно его идеализируешь. От самого себя тошно. Где-то под сердцем залегает чувство страха. За Арсения, за его жизнь. Антон не хочет считать себя тем, кто будет вытаскивать из всех бед, просто… просто в тот момент, когда он увидел его с перекошенным от боли лицом, с пятнами — он не хотел в это верить — крови на футболке и с побитыми костяшками, все, что получилось сделать: поставить Арсения на ноги и притащить к себе в квартиру. Это было странно: и то, что Арсений оказался поблизости, и то, что Антон увидел его, сидящего на лавочке, с развязанными шнурками на одной кроссовке и растрепанными, лохматыми — не как обычно у него, хуже — волосами, и то, что Арсений сделал попытку уйти только один раз. Антон в тот момент себе сказал, что оставит его, если тот попросит еще раз. Возможно, это было тупо, неразумно, эгоистично и неправильно — игнорировать его «я сам разберусь», какое-то слишком медленное, слишком путающееся. Потом Антон узнал, что тот подрался с какими-то двумя амбалами, но это все, что удалось выведать. Драки, бухло, сигареты, возможно, наркота — с таким набором Арсений мог запросто угодить куда похуже, чем на пятнадцать суток. Антон не уверен, что такого опыта у него еще не было. Антон — все еще — не хочет считать себя тем, кто Арсения из всей этой грязной, мерзкой, хуевой жизни может вытащить, просто… пока получается так. Он бы никогда не пытался, не лез к нему с предложениями помочь, если бы Арсений действительно этого не хотел. А он, сука, хотел. Антон знает — он помнит и его редкие, тихие «спасибо», помнит, как тот долго и задумчиво на него смотрел, когда был у него в первый раз, и как в итоге пришел к нему сам — во второй. И в третий, и в четвертый — как раз на той неделе. Это странно. Антон давит на глаз, выдыхает. Он надеется, что от пары прошел хотя бы час, но на деле — только сорок минут, и из аудитории хочется сбежать еще сильнее. Нет желания обсуждать то, как он налажал в первой главе, потому что приоритетом для себя поставил репетиторство, и нет совершенно никакого желания произносить до боли надоевшее «спасибо, я понял, я исправлю». Ему не все равно, только сил нет совсем. Сейчас удается себе сказать: «Я смогу послать Арсения нахер, если что-то пойдет не так и если он правда начнет меня использовать». Не вяжется — снова. Не вяжется, что Арсений, несмотря на закрытость и прохладное, порой грубо-небрежное отношение, его использует. Если это так, то это пиздец, и Антон готов лично дать себе по лицу за такую хуйню и за то, что позволял такому случаться. Если это так — то Антон узнает об этом в последний момент, и это, что он себе ни говори, будет очень, очень неприятно. Спросить бы об этом у Арсения, да только вряд ли он даст нормальный ответ. Да и когда они в последний раз нормально говорили — два месяца назад, когда Антон искал в аптечке марли, держа в другой руке перекись, а Арсений сидел на стуле и обрывисто, коротко и явно нехотя объяснял, что с ним случилось. Это был единственный раз, когда он что-то Антону рассказал, единственный раз, когда позволял себе прятать взгляд, а не строить из себя черт пойми что, как будто бы храброе и смелое, вечно готовое ко всему, единственный — когда эта дурацкая, выдуманная антоновским мозгом стена между ними стала неосязаемой. Схлопнувшейся под чужим голосом. Антон тогда посмотрел ему в глаза и на пару мгновений забыл о том, что они не друзья, что вот здесь — на этой кухне, где пахнет спиртом и арсеньевским перегаром — все произошло случайно. Всегда так происходит. Наверное — если опускаться в метафорику — от Арсения бы еще пахло случайностью. …когда Антон выходит из института, Арсений ему звонит, и это тоже похоже на случайность. За спиной — Ира и Дарина, и хочется попросить их идти быстрее, чтобы они ничего не слышали, хотя легкая тревога, что Арсений скинет трубку быстрее, чем Антон успеет ее взять, берет свое. За секунду до того, как услышать арсеньевский голос, Антон думает: а если это будет не он? Если что-то случилось? Это… это не нормально. Антон внезапно начинает переживать за Арсения так сильно, что удивляется сам себе — а все началось буквально с просьбы скинуть ему деньги. Сколько прошло? Часа полтора, чуть меньше? А если это «я волнуюсь» все это время было в нем, но пряталось — где-то вне антоновского поля зрения, внутри, так, что он даже не почувствовал это, заблокировав? — Да, что такое? Когда Антон слышит следующие слова, смятое полотно чувств разглаживается. Кажется, Дарина с Ирой помахали ему: Антон даже не успевает отреагировать — фокусируется только на голосе Арсения, и это, безусловно, не смешно, потому что это уже напоминает неожиданную гиперфиксацию. Хочется сбросить это с плеч, выбросить из головы, да только поймать не получается. — Я хотел просто спасибо сказать, — говорит, — я тебе верну… как смогу. — Хорошо. Антон покусывает губу, быстро шагая вдоль университетской остановки, где толпятся другие студенты. Сам он когда-то тоже садился здесь на любой общественный транспорт, ехал домой на другой конец города, в район, раньше общий для них с Арсением, а теперь ходит пешком, потому что квартира относительно недалеко. Хотя отец недавно заикнулся о машине: Антону от одной только мысли, что для него подобное сделают, становится не по себе — ощущение, что потом он будет чем-то должным, потому что в жизни его отца все так и работает. Должок за подарок. Гребанные деньги решают и маленькие, и большие проблемы. Арсений молчит, и Антон бы подумал, что тот отключился, да только слышно его дергающееся неровными выдохами дыхание — похоже на что-то, за что цепляешься так же, как цепляешься за что-то теплое, счастливое и ушедшее в воспоминаниях. — Ты дома? На том конце трубки тяжело вздыхают. — Да. В груди снова отлегает, и Антон улыбается уголком губ. Произносит, вскидывая голову и ускоряя шаг: — Когда ты написал мне, я пиздец как запереживал. — Думал, я подыхаю в подворотне? С губ срывается нервный смешок. Как из-за гипсокартоновой стенки доносится шелест недавно распустившихся листьев на деревьях, звук проезжающих по дороге машин. — И такая мысль была. — Меня бы вряд ли в таком случае спасли пятьсот рублей. Тогда хотя бы восемьсот понадобилось бы. Антон жует нижнюю губу, молчит пару секунд, пытаясь вновь не раздражаться — иногда с Арсением хотя бы как-то говорить слишком тяжело, точно он сам пытается оттолкнуть специально. Эта мысль отдается в голове эхом. Антон понимает, что ему бы обдумать это потом, и проговаривает, крепче прижимая телефон к уху: — Ты не стоишь восемьсот. Это слишком дешево. Звучит по-идиотски. Антон исправляется: — В том смысле, что… тебя не купишь. Арсений ничего не отвечает. Чертовски круто. Что и следовало ожидать. — Эй, — зачем-то бросает он. — Это все… было настолько жизненно необходимо, что ты даже извинился? — Я кладу трубку. — Правда? — Антона почему-то этот разговор начинает забавлять: в череде подготовки к экзаменам, защите и занятий с детьми и не такое развеселит. — А где гудки? — Ты… — слышатся шорохи, какой-то скрип — кровать, стул? Антон удерживает на лице легкую ухмылку: непонятно почему, но хочется дойти до квартиры, оставаясь с Арсением на связи. — Ты реально думаешь, что я настолько говно и не умею проявлять вежливость? Антон поджимает губы. Вдыхает запах — озона и чего-то пыльного: снова дорожные работы. — Ты знаешь, что я не это имел в виду. Арсений ничего не говорит несколько мгновений, за которые у Антона в груди успевает лопнуть надутый напряжением шар, уже снесший остатки веселья, и потом вдруг шепчет: — Откуда бы? Мы что, друзья? Одна мысль: Арсений думал о том, какие у них взаимоотношения, — иначе бы никогда такого не сказал. Антон зажимает телефон между плечом и ухом, лезет в рюкзак за ключами. Мимо проходят громко разговаривающие дети, окидывающие Антона любопытным взглядом. Накинув рюкзак, он пытается подобрать хотя бы какие-то слова, но не получается. Он прикусывает язык. Арсений все еще не отключается. — Зачем тебе были нужны деньги? — Еды купить. Антон не знает, что сказать: голос Арсения звучит серьезно, и тот словно не врет. Правда — пятьсот рублей, чтобы купить продукты? — Что купил? Арсений мнется. И вот оно. Явно не ожидает такой реакции — спокойной и любопытной. Антон, нажимая на кнопку лифта, только качает головой. — Ну. Еды. Обычной. — Ты врешь, да? — Какого хера допрос? Арсений, на удивление, продолжает говорить шепотом, как будто ему нельзя повышать тон или… или он не хочет, чтобы кто-то услышал. Кажется, он живет только с матерью и отношения у них такое себе: вряд ли там есть что-то, что можно хотя бы примерно назвать «доверием», Антон откуда-то в этом уверен. — Никакого допроса. — Он вставляет ключ в замочную скважину, два раза его поворачивает и открывает дверь. — Если ты снова вляпался куда-то — просто скажи. — Ага, на пятьсот рублей. Влип так влип, просто пиздец. — Я серьезно. — Я тоже. — Арсений. Ему не отвечают: все так же слышно дыхание, медленное, прерывистое, слышно скрипы, когда Арсений, видимо, ерзает — наверное, он все же лежит на кровати или диване, — слышно что-то гудящее на фоне, но больше ничего. Антон умеет выносить тишину. Тишину с собой, в квартире, в диалоге с кем-то — его она не тяготит, не тревожит, поэтому, включив громкую связь, он спокойно разувается, вешает куртку, цепляет рюкзак и, взяв телефон, идет в зал. Гудков нет, отсчитывающие звонок минуты продолжаются — уже шестнадцать, — но Арсений ничего не говорит, точно его имя, произнесенное вслух, потушило в нем все язвительные точки, все механизмы ответа. С языка слетает негромкое: — Заснул? — Нет, — тут же следует ответ. — Я кладу трубку. Спокойной ночи. В тишине кухни начинают навязчиво раз за разом звучать гудки. Шестнадцать минут разговора, где ровно половину заняло молчание — уже привычное. Антон блокирует телефон, трет щеки и мысленно желает спокойной ночи Арсению — настолько, насколько можно пожелать спокойной ночи, когда на часах маленькая стрелка часов едва ли дотянула до крупной отметки между пятеркой и шестеркой. Антон включает компьютер, ставит чайник греться и идет в ванную. Если бы Арсений сейчас был у него, разговор бы не прервался. Как будто бы это что-то поменяло. А нужно ли, чтобы оно менялось? Антон вообще не понимает. И зачем-то, не ожидая ответа, набирает Арсению сообщение. «Спокойной ночи». Словно два этих слова действительно что-то решают, особенно если до момента, когда они оба, Антон уверен, пойдут спать — еще часов пять минимум.

***

— У меня занятие, — произносит Антон, глядя Арсению в лицо. Тот, стоя в дверном проеме и прижимая к себе рюкзак, моргает — выглядит сбитым с толку, и Антон сам зависает: не привык видеть Арсения таким. Вдобавок к этому: у того почти сошли синяки, лицо кажется светло-румяным, а не бледно-фиолетовым. Лиловая шаль синяков. Арсений чуть вытягивает шею, будто ожидая увидеть ученика в коридоре, и негромко говорит: — Ладно. Но он стоит на месте. Антон отодвигается, пропуская Арсения вперед, ничего не спрашивая, не собираясь даже докапываться сейчас, и закрывает за ним дверь. Просит, понижая голос до шепота: — Иди в зал. Я через полчаса закончу. Арсений едва заметно кивает. Это неразумно: давать Арсению возможность оставаться одному, только и оставлять его за дверью не получается. Он не знает — снова, — зачем Арсений пришел, но спросит у него об этом позже, сейчас ему надо вернуться к ученице. Затылок тянет, и Антон мнет кожу пальцами, чуть нагибая шею и смотря, как мелкий, быстрый почерк синим стержнем отпечатывается на тонком листе тетради. Двери между кухней и залом нет, но звуков оттуда не доносится никаких: кажется, Арсений как сел на диван, так и не двигается вообще. Он напряженный, собранный, точно… сгруппированный: всегда готовый отразить нападку, не довериться, всегда готовый свалить. Наверное, даже если бы Антон сказал ему уйти, тот бы не расстроился — умеет ли он вообще это делать? Что он чувствует, о чем думает — непонятно. Следующие полчаса даются тяжело. Антон пытается быть вовлеченным в занятие, корит себя, что так вылетел на пару минут и теперь не может вернуться, думая о том, как в соседней комнате находится человек, который каждый божий, блядь, раз вызывает внутри такой коллапс, что хочется задаться вопросом, как его вообще вырубить и можно ли это сделать. Если думать образно — Антон этот коллапс сравнивает со стоящей на комоде вазой, которую он практически никогда не трогает, но если о ней вспоминает, думает, что в нее можно было бы поставить хотя бы искусственные цветы. Этот «коллапс» внутри не спасти, но желание что-то поменять — в их общении, в мыслях, в их разговорах — каждый раз мерцает где-то на фоне словно гирлянда, где-то уже не работающая, но все еще нужная. Спустя десяток минут Антон возвращается в зал, отпустив ученика, и находит Арсения сидящим в углу дивана. С руками на коленях, чуть сгорбленными плечами и прикрытыми глазами. Взглядами они сталкиваются практически сразу — Арсений распахивает веки, вздрагивая, и Антон пропускает на задворках сознания мысль, что о никаком доверии здесь не может быть и речи. Арсений — скованный и напряженный, прохладный, сторонящийся. Что случится, если он доверится? Почему он… не доверяет? Антон сам себя не считает открытым, но то, насколько в этом плане отличается от него Арсений, врезается тянущим удивлением в грудь каждый раз. — Все нормально? Антон прокашливается. Арсений сжимает кулак. — Да, — говорит он, — отлично. Пауза между их словами может измеряться километрами: Арсений специально не замечает его искренних волнения и интереса? Наверное. Да, интереса. Иначе Антон мог бы назвать это банальным, человеческим любопытством, но это то, что он испытывает, когда может думать об Ире, но никогда — об Арсении. Тут ему зачем-то это нужно. Антон, конечно, человек любопытный — но не до такой степени, чтобы пытаться узнать поближе человека, которому это вряд ли надо. И в чем суть? — Почему ты приходишь ко мне? Этот вопрос Антон задает в лоб — практически буквально, потому что Арсений снова отводит взгляд, отворачивая голову, будто антоновские слова ударили его по щекам. Раньше он себе как будто этого вообще не позволял. Слышится чужой вздох, затрагивающий все пространство комнаты, пустовато-прохладной, темнеющей. — Что ты хочешь услышать? — Ну, — Антон наклоняется над столом, выключает компьютер. Поворачивается к Арсению, складывая руки на груди, — что-то? Если хочешь играть в молчанку — я тебя не держу здесь. Арсений, как ожидаемо, молчит: сжимает губы в тонкую линию, подгибает под себя ногу. — Просто так. Потому что ты не против, как будто не договаривает он, и это — Антон надеется — то, что он видит в его глазах. Потому что я правда не против, додумывает Антон. Он трет щеки, лоб, вздыхает — усталость наваливается на плечи не камнем, она придавливает тело к земле точно ядерная сила, в сравнении с чем сила тяжести кажется дуновением легкого ветерка. — Арсений, — начинает Антон, не смотря на него и чувствуя под кончиками пальцев шершавую, тонкую поверхность бумаги — исписанной, где-то проткнутой стержнем из-за частых зачеркиваний; Антону иногда кажется, что все раздражение, копящееся в нем терабайтами, он вытаскивает из себя выразительными, иногда слишком упрямыми движениями ручкой. На полях школьных тетрадок он всегда рисовал странные, кривые фигурки, а потом, натыкаясь на них уже в будущем, не мог понять, как его мозг изобразил это — не имеющее смысла, собранное чернилами в одну оставляющую следы на другой странице картину. Это всегда удивляло. Антон моргает: он забывает, что хотел сказать, и краем глаза видит, что Арсений молча смотрит на него. У Арсения прямой взгляд — не скошенный, не прячущийся, и от этого напрягаются плечи, расправляются лопатки. Хочется обернуться, попросить его не пялиться, но это было бы… странно: Антон сам делает то же самое, когда Арсений, наверное, не видит. Он вообще особо не понимает, что хочет увидеть на его лице. Он знает его наизусть: и темные подвижные брови, и голубую, иногда отдающую синеватым оттенком радужку глаз, и странной формы нос — он же всегда таким был, да? Антон долго этого совсем не замечал — и тонкие, тонкие губы, почти не улыбающиеся, сжатые, недоверчивые. Антон не уверен, что губы можно охарактеризовать так. Но если бы он мог что-то изменить в том, как работает арсеньевская мимика — он бы хотел, чтобы тот чаще улыбался. Чтобы тот начал это делать. Нет никакого желания сверлить себе висок в намерении понять, почему его это интересует. Оно просто есть. Такое изворотливое, неизведанное, как что-то, что видишь не в первый раз, но чему все никак не можешь найти объяснения, хотя где-то в середине груди — прямо поперек груди — вяжется моток тонких ниток, путающихся с каждой секундой все больше и больше. Это достает. Антону иногда кажется, что вся его жизнь — лишь непрекращающийся фильм, где и актер, играющий главную роль, и операторы, и режиссеры — все устали, все хотят взять перерыв да не могут: работа кипит, не прекращается. Если бы существовал рычаг, отвечающий за жужжание в улье его головы, он бы обязательно выключил его на пару секунд. Просто передохнуть. Просто взять маленький перерыв. Нет учебы, нет работы, нет понимания, что нужно что-то все-таки делать с жизнью, нет тревоги за людей, которые, что бы там ни происходило, все еще важны — и нет тревоги за себя. Этого иногда не хватает. Антон садится на стул и упирается лбом в ладони. Он так и не говорит ничего, что хотел бы сказать. Руки больно упираются локтями в край стола, и приходится подвинуться. Что-то гудит, щелкает. Компьютер, холодильник, телефон. Шум, который обычно не замечается. Звон в ушах. Антон трет глаза. — Тебе плохо? Голос Арсения странный. Интонации незнакомые: Антону не хочется ничего говорить, но вслушиваться в них — единственное, на что хватает в этот момент. Как будто он все-таки дернул тот рычаг вниз, и даже в переносице предательски, так… по-слабому покалывает. Его сейчас видит Арсений. Делает выводы, думает о чем-то — или додумывает. Занимается тем, наверное, что делает сам Антон, если Арсению вообще на него не поебать: кто знает, как оно все на самом деле, если оно вообще есть. — Голова заболела просто, — хрипит Антон и сразу откашливается. Говорит более громко, более уверенно: — Таблетку выпью сейчас. В лоб снова ударяет: хочется зажмуриться и спрятаться от любых источников света. Пиздец, если это из-за того, что он стареет — двадцать два года все-таки, уже все, ага, — то это совсем не смешно. — Мне принести? — Да, — произносит Антон, снижая тон, чтобы лишний раз не напрягать речевой аппарат. Связки в горле будто вибрируют, даже если он молчит. — На кухне. Второй ящик, там… у плиты. Слышатся шорохи. Антон приоткрывает глаза, чуть поворачивая голову, и видит темноватый силуэт Арсения у стола — тот хмуро, как-то напряженно глядит в ответ. — Какие-то конкретные? — спрашивает он. — Просто цитрамон. Странное чувство. Незнакомое, такое же неизведанное. Оно впервые возникает рядом с Арсением. Это что-то о благодарности, перекликающейся с нежностью, что-то приятное, что может прорваться сквозь заросли ебаной усталости и головной боли — той самой, что сейчас пульсацией ударяет по лбу и левому виску. Арсений возвращается с кружкой воды и круглой, сероватой таблеткой. Антон кивает, глотает ее, запивая, и снова опускает тяжелые веки. Арсений стоит рядом: чувствуется исходящее от него тепло. — У меня тоже так бывает, — тихо говорит он. Антон сглатывает. Голову пронизывает острая мысль: Арсений говорит о себе. Не о чем-то отвлеченном, не общем, а о себе. «У меня тоже так бывает» как иногда поддерживающее «и я там был». — Сильно? — У меня бывает мигрень, поэтому да. Голоса негромкие. Кажется, что если кто-то повысит тон — расколется стеклышко хрупкого спокойствия. Голова все еще болит, но от этого диалога, такого отличающегося от того, что было у них всегда, все прошлые месяцы и дни, появляется ощущение настоящей тишины. Почти идеала. Антону тихо. Так же тихо, как тихо ночами, когда нет шума за стеной соседской квартиры, когда не слышно машин под окном, когда разум не пухнет мыслями, витиеватыми, крутящимися. С губ негромко вспархивает: — Ты осторожнее с этим. Будь осторожнее, Арсений, со всем. Не только с этим. Они встречаются взглядами. Глаза у Арсения выразительные. Он всматривается в лицо Антона, немного шевеля губами. Его зрачок темный-темный, наполовину скрывший радужку. Бедром Арсений упирается в стол — не уходит обратно на диван. Но есть ощущение, что он скоро все равно уйдет, как всегда происходит. Этого не видно по его позе, не слышно в его следующих словах, но это чувствуется — словно его для самого себя слишком много в этом доме, в пределах этой квартиры. От этого невесомым сожалением покалывает в животе. — Я посплю, и все проходит, — отмахивается Арсений, и Антон внезапно, совсем неожиданно испытывает крепкое, четкое желание схватить его ладонь. Удержать, подержать, попросить остаться или ощутить ее — непонятно. По мыслям будто мурашки пробегаются. — Ты тоже поспи. — Обязательно. Арсений продолжает смотреть ему в глаза, и Антону кажется, что в них сегодня еще больше невысказанной грусти. Куда делись его злость, раздражение, может, даже отвращение? В нем ли оно все — было ли оно вообще настоящим? Какой Арсений на самом деле… искренний? Тот, который не уходит дальше коридора и который не говорит «спасибо»? Или тот, который сейчас не отходит от него, хотя Антон буквально не подает признаков того, что диалог продолжится, и того, что он сам еще готов на какие-то слова? Антон чуть наклоняет голову, снова ловит арсеньевский взгляд и пробует улыбнуться уголком губ. Арсений не улыбается в ответ, но его лицо смягчается. И он снова отводит глаза.

***

[23:16] Арсений: я перевел тебе деньги [23:18] Вы: Окей [23:23] Вы: Все нормально? [23:26] Арсений: да [23:27] Арсений: спасибо

***

В коридорах больницы веет глухим одиночеством. Антон сидит на мягкой лавочке, задевает взглядом изоленту, крестом перечеркнувшую соседнее место, точно это поможет не поймать вирус, и трясет коленом. Этот день был длинным. Еще вчера, когда Антон засыпал, практически не чувствуя головной боли, он начал понимать, как скучал по таким тихим, спокойным вечерам. А теперь он здесь. От маски потеет лицо, и еще одна капля стекает по виску. Антон сжимает ладони, кусает губы, смотрит на проходящих мимо врачей и не знает, просто не знает, куда себя деть. Колено трясется, как бы сильно Антон ни вдавливал стопу в пол — в квадратную тусклую плитку. Его тревоге мало этого коридора, мало этой больницы. Ей нужно больше пространства, больше воздуха. Точно так же, как и его бабушке, — днем ей неожиданно пришлось вызывать скорую. Сказали, что микроинсульт, что все будет нормально. Сказали: она полежит в нашем стационаре. Спросили: из родных только вы? «Только я». Отец не приедет — его сожрала работа, — а матери на свекровь будет все равно, наверное. Ей даже не сообщишь: Антон с ней не разговаривает уже больше нескольких месяцев, кажется, с конца декабря — она спросила, приедет ли он к ней тридцать первого. Антон отказался, хотя он не будет врать: несмотря на все, из-за чего они ссорились, он скучает. Сейчас ему нечего делать с матерью, нечего делать с отцом, хотя тот продолжает вить вокруг него плотную паутину контроля, — только бабушка была отдушиной. И будто эхом в голове: только я, только я. Антон должен был провести два занятия — у Рины и новенького мальчика, у которого экзамен только в следующем году. Пока он ехал в такси до больницы, он успел и написать и сообщения с извинением, предложив другие даты для встречи, и послать вселенную за такие внезапные новости нахуй. Если бы можно было говорить в тот момент вслух, не производя впечатления поехавшего крышей человека, то он бы обязательно выразил всю обиду, злость и бессилие на судьбу, бога, всевышние силы. Не потому, что у него пропали занятия, нет, — потому что нет никакой готовности к таким ситуациям, потому что бабушку искренне жалко и потому что ничего, блядь, нельзя поменять. Только следить за мельтешащими белыми халатами и чувствовать, как время от времени зубы стукаются друг об друга. Как потряхивает плечи. Никто ничего нормального не говорит, только медсестра повторяет: — Вам бы домой. А Антону туда не надо. Он даже не сможет заснуть. Он качает головой: — Я посижу. — Вы здесь уже третий час, — поджимает губы она, — вашу бабушку в ближайшие дни из стационара не выпишут. — Спасибо, я понял. Антон опускает голову, надеясь, что медсестра не будет давить и заставлять его покидать больницу: он как представит сейчас, как вызывает такси домой — потому что БСМП находится едва ли не за городом, как это ни странно, — так сразу хочется сделать что-то, чтобы этого избежать. В его случае: продолжить сидеть на задрипанной лавочке и кусать щиплющий заусенец. Звонит телефон — слишком громко для опустевшего коридора. Антон хмурится, допуская мысль, что это может быть отец, и потирает бровь, вытаскивая гудящий мобильный из кармана толстовки. Экран горит именем Арсения. Антон кусает щеку и проводит вправо — иконка зеленой трубки перестает мигать. — Привет, — слышит, — ты не дома? Вчера Арсений ушел практически сразу, и Антон, честно, думал, что, после того как тот вчера «открылся» — в самом узком смысле этого слова, — Арсения он не увидит ближайшие две недели. А теперь он ему звонит, спрашивает, дома ли он. Это поселяет внутри что-то непонятное: как будто Арсений находится рядом. Как будто кто угодно рядом и Антон не один. Может, если бы здесь был отец, у Антона было бы точно такое же чувство. — Нет, — Антон бегает взглядом от одного колена к другому: те не трясутся. — А что? — Ничего. Антон вздыхает. Арсений сразу добавляет: — Я просто стучался, и никто не открыл. Шестой раз за месяц. Антон ловит отголосок удивления, но то слишком нелепое, неуместное — слишком слабое для того, чтобы заострять на нем внимание. — Я в больнице. — А… что произошло? Голос Арсения подскакивает на последнем слоге — взволнованно. Ледяная картинка чужого равнодушия бесшумно крошится. — С бабушкой тут. — Оу, — Арсений замолкает, и Антон почему-то хочет увидеть его лицо сейчас перед собой. Он встает с лавочки, оглядывается в поисках медсестры. — Ладно тогда. Я пойду. — Звучит это еще более растерянно, чем «что произошло», потому что — Антон позволяет себе предположить — Арсений привык, что Антон открывает ему дверь. — Я, наверное, приеду скоро. — Приезжай. Антон сразу сбрасывает: он не хочет спрашивать, будет ли Арсений ждать, не верит, что это какой-то знак свыше, потому что вселенная, видимо, вертела его на хую, но все равно сообщает, что поедет домой, кивает, когда ему обещают, если что, позвонить, и думает — ему здесь сегодня делать нечего. В стационар не пускают, а провести ночь не дома, на лавочке, в скрюченной позе, — не тянет вообще. А там, возможно, Арсений. Это странно — как один его звонок дернул Антона ехать обратно, хотя он даже не собирался, но копаться в этом хочется примерно столько же, сколько хочется тратить времени на дорогу назад: нисколько, хотя так никогда не получается. Телепортнуться бы сразу в дом, толкнуть дверь и пустить Арсения внутрь — не оставаться одному хотя бы сегодня. С этим у Антона проблем тоже нет — кажется, он может всю жизнь быть один, но бывают вечера. Такие, как вчера, как сегодня, и когда они идут друг за другом — мысль «никого рядом нет» давит сильнее. Никакой сериал, никакая вылазка из дома, никакая переписка с тем же Димой в сети не перебьют ее. Сериал заканчивается, от гулянок до поздней ночи потом невозможно работать и учиться, а Дима не сможет оставаться на связи несколько часов подряд — и, возможно, не захочет, как сам Антон. Когда становишься старше, взрослеешь не только ты — все вокруг тебя. Антона это почти не колышет — по крайней мере перестало колыхать: чем больше он проводил времени один, тем меньше он замечал потребность в чем-то, в чем нуждался раньше. В школе, на первых курсах универа. У подъезда, когда ладонь заскальзывает в джинсовый карман и нащупывает ключи, на Антона накатывает волна утомления. Он прикладывает магнитный кружок к домофону, открывая железную дверь, и прислушивается: в доме тишина. Не слышно шорохов, голосов, чьих-то торопливых шагов на лестницах, — просто ничего, так, как бывает, когда все уже вернулись с работы и не собираются шататься по улицам. Антон обычно чувствует себя лучше: несмотря на диплом, репетиторство и подработку в институте, он все еще пытается в этом всем оставаться хотя бы наполовину способным не на автоматическое существование. Но сейчас — у него даже глаза закрываются, хотя он пересекает только третий этаж. Лифт не работает: написанное корявым почерком объявление об этом висит уже полторы недели. Поднимая взгляд на пролет между четвертым и пятым этажами, он видит у собственной двери Арсения, опирающегося спиной на стену. Тот глядит на него в ответ: снова напряженный и собранный. Прямая спина, прямой взгляд. Никаких колебаний — чертов непоколебимый монумент. Слышит, видит, но не говорит. Антон улавливает, как Арсений не отрываясь следит за его действиями. Смотрит, как Антон вставляет ключ в замочную скважину, как поворачивает его, как тянет на себя дверь. Кивает, мол, заходи. Арсений делает широкий шаг вперед, проскальзывая между Антоном и дверным косяком. Антон только сейчас понимает, насколько сильно были напряжены его плечи, — как арсеньевские всегда. Камни вместо мышц. — Долго стоял? — спрашивает Антон. Тишина, разрываемая разве что звуком снимающейся обуви, глухим и едва уловимым, сейчас не прельщает — хочется порубить ее на куски. Куски фраз, слов, звуков. — Не заебался? — Нет, — говорит Арсений отрывисто, как если бы его пытали, чтобы он это произнес. Антон окидывает его взглядом. Внезапное раздражение колышется в нем желанием вывести Арсения хотя бы на какие-то эмоции — ему слишком пусто, когда только он сам переполнен чем-то… таким. Чем-то, что преследовало его по пятам с момента, когда он быстрым шагом вышел из больницы и пошел в сторону дороги, чтобы дождаться такси. Не хочется заставлять Арсения испытывать злость, агрессию, в этом нет никакого смысла, но хочется — увидеть на его лице что-то большее, чем ничего, чем легкую усмешку или очередную попытку закрыться. — Есть хочешь? Вопрос в никуда — и чертова игра: ответит или нет. У Арсения есть привычка молчать, у Антона — смотреть, как Арсений жмет тонкие губы и сливается с темными тенями квартиры. Потом — кивает и сам идет на кухню: знает планировку квартиры лучше, чем кто-либо еще в антоновской жизни. Задумываться о том, как Арсений внезапно-органично в нее влился, желания нет; это просто произошло, как происходит абсолютно все в жизни. Как сегодняшний звонок медсестры, как сообщение от родителей нового ученика, как то, что в итоге Антон живет здесь. Подальше от места в другом районе, которое слишком много о нем знает. Что угодно. — У меня есть гречка и курица, будешь? — спрашивает Антон, обернувшись к сидящему за квадратным столом Арсением. Тот почему-то смотрел на него, когда Антон перевел взгляд. — Да. Арсений вдруг поднимается с места, и Антон, чуть сведя брови, наблюдает за тем, как тот подходит к темной кухонной столешнице и тянет руку к полке над раковиной. — Достану тарелки? — Я сделаю вид, что не знаю, откуда ты знаешь, что они там, — хмыкает Антон и кивает. — Я не один раз был у тебя на кухне, — поднимает брови Арсений, упираясь кончиками пальцев в металлическую ручку кухонной дверцы. У него пораненные заусенцы, кроваво-рваным ободком цепляющие ногтевую пластину. — Мне все больше кажется, что ты думаешь, что я тупорылое нечто, не замечающее ничего вокруг. Достав из холодильника две маленькие кастрюли, Антон ставит их рядом с плитой и захлопывает, дотянувшись, холодильник. Арсений в этот момент вытаскивает глубокие тарелки — Антон купил их еще давно, но пользуется только той, которая хранится отдельно от других — в ящике с салатницей и блюдцами. В любом случае когда-то надо начинать — можно начать и с Арсением. И, эм, серьезно — тупорылый? — А мне все больше кажется, — бросает следом Антон, помолчав, пока накладывает себе гречку, — что ты боишься, что я так подумаю на самом деле. Арсений фыркает. Выставляет ладонь, когда Антон сыпнул ему две ложки гречки. «Ты вообще умеешь есть?» — хочется спросить, но Антон выбирает не лезть. Он уже собирается снова открыть рот, но притормаживает — Арсений наклоняется ближе, залезает в другую кастрюлю и, поводив вилкой над котлетами, выбирает самую крайнюю. В нос вбивается запах шампуня от чужих волос — вблизи они кажутся мягкими, еще более густыми. — Ты слишком большого мнения о себе. — Да? — Да, — серьезно отвечает Арсений, берет одну из тарелок — с большей порцией гречки и двумя котлетами — и ставит ее в микроволновку, три раза покрутив рычажок. — Я знаю, что я не тупорылый, и мне этого достаточно. — Тогда почему уже второй раз ты пытаешься доказать мне, что это не так? Арсений цыкает уголком губ, и его язык на мгновение мажет по нижней. Антон чуть не улыбается — ему внезапно становится смешно: контраст с тем, что было еще час назад, выбивает из него всю адекватность — игривость переплетается с тем самым желанием растормошить Арсения. Возвращаться мыслями в прохладный больничный коридор не хочется от слова «совсем»: если Арсений решил заявиться к нему в квартиру именно в этот день, а потом еще и дождаться его, Антон не видит смысла корить за попытку хотя бы как-то отвлечься. — Мне сказать тебе, что такое доказательство? — А расскажи. Арсений ожидаемо закатывает глаза. Бросает: — Отвали. Антон садится за стол, смотрит, как Арсений вытаскивает из микроволновки тарелку Антона, а потом ставит туда свою — выкручивает тумблер двумя поворотами. — В любом случае я уверен, что ты не считаешь меня тупым. Только делаешь вид. — Арсений, я не делаю вид, потому что мне это к хренам не сдалось, — говорит Антон, опуская ложку в гречку. Он поднимает на Арсения взгляд: тот трется рядом, упрямо молчит, не отворачивается от микроволновки: ее гудение, видимо, нравится ему больше, чем голос Антона — чем сам Антон. — Облучаешься? — Если не на море, то хотя бы здесь. — Можно по приколу тогда два раза облучиться на флюре, — коротко смеется Антон. Микроволновка звенит — и Арсений через пару секунд приземляется на стул рядом с Антоном. Это кажется до того странно-непривычным, что на лице невольно застывает тень удивления; Антон пытается спрятать ее в тарелке, но: — Что-то не так? О нет, все так. Обычный вечер. Антон проводит так каждый день — сначала работает, потом уезжает в больницу на другом конце города, а затем уже ужинает вместе с человеком, который то есть, то нет. Антон вдруг думает, что эта непредсказуемость их странного общения ему не нравится, — в один миг ему становится важным, чтобы Арсений перестал пропадать. — Подумал че-то… ты когда был на море в последний раз? Это вопрос не о настоящем. Не о том, что происходит в жизни Арсения сейчас, что там такого, из-за чего он уже в который раз оказывается здесь. Антон видит этот вопрос другим — почти неуместным для их общения. Арсений сразу залезает в раковину, затянутую паутиной, чтобы в нее никто не заглянул. Антон и не собирается, но, черт возьми, он уже действительно подумал, что этот вечер расплавил гребанную метафорическую стену до самого конца — ни одной крошки от гипсокартона не осталось. Продолжая молча жевать, он чуть ли не утыкается носом в край нагретой тарелки. Улицу задувает ветер — тот таранит кухонное стекло, наполовину закрытое вертикальными жалюзи. Боковое зрение задевает Арсения: тот соскребает вилкой остатки гречки — котлету он уже доел. — Я не был на море. Это единственное, что он говорит. Антон застывает с ложкой перед открытым ртом. Думает: выглядишь как придурок, — и сразу спрашивает: — Никогда? Арсений грузно вздыхает — как будто Антон не мог уточнить что-то более тупое. Однако Антону плевать — ему было нужно произнести это вслух. — Никогда. — А хочешь? Арсений поджимает губы; Антону кажется, что стена между ними имеет свойство регенерации — и Антону хочется наступить на нее, продолбить ее, лишь бы только он не уходил из диалога. Он сам прекрасно жил без Арсения, но, когда того стало больше, когда тот стал мелькать чаще, убирать его из жизни показалось самым неправильным — только попробовать сделать что-то с близостью, которой у них никогда не было. Если все это бессмысленно, если Арсений им пользуется, то Антон все равно не узнает об этом сейчас. Слишком много обстоятельств стоит между реальностью и правдой, которую пока что не получается вытащить до конца. Только Антон помнит — его проницательный взгляд, нескрываемое взволнованное «мне принести?» — и не верит, что это было неправдой, что Арсений просто игрался. — Очевидно, что да. Арсений медленно кладет вилку прямо поверх тарелки. Антон дожевывает вторую котлету и, вставая, чтобы убрать посуду, произносит: — Мне нет. Если ты думаешь, что мысли просвечиваются через твою башку, то спешу тебя огорчить. — А твои мне просвечиваются, — вдруг говорит Арсений, переводя стрелки. Это звучит внезапно — таким же внезапным был только тот вечер, когда Антон встретил Арсения на лавочке. С кровоподтеками, пустым взглядом, дрожащего и почти не шевелящегося. Вспоминая об этом сейчас, когда Арсений — посветлевший, чуть более расслабленный — сидит на кухне вместе с ним, Антон не может сразу понять, что и там, и тут — был и есть один человек. Странная чертовщина. Откуда вырастает эта разница — где ее корень, прорастет ли она вновь? — И о чем же я сейчас думаю? — О бабушке, наверное, и о том, что не хочешь, чтобы я уходил. На словах о бабушке сердце содрогается — Антон сразу отводит взгляд. — И это ты говоришь мне об огромном самомнении? Арсений только пожимает плечами и, потянувшись, закидывает голову назад и прикрывает глаза. Все в нем — руки на груди, расслабленные тонкие губы, ноги, упирающиеся в одну из перекладин стула напротив — отображает что-то до такой степени непривычное, что Антон невольно залипает: чуть ли рот не открывает. — Еще скажи, — хрипло произносит он, смутившись, — что ты ради меня сюда приходишь. — Не волнуйся, не скажу. — Спасибо, — ляпает Антон. Затылок отчего-то затягивает болью — Антон мнет кожу кончиками пальцев и думает, стоит ли спрашивать что-то еще. Наверное, сегодня у них был самый долгий диалог в принципе — до этого Арсений больше молчал, пока Антон пытался узнать хотя бы что-то. Так было всегда. В школе они толком не общались, а потом Антон выпустился и видел Арсения только во дворе дома — с компанией шумных пацанов или без никого. Один раз, пару лет назад, когда Антон еще встречался с Ирой, их столкнул троллейбус: Антон тогда, кажется, ехал с учебы, а Арсений… Антон не знает — так и не знает до сих пор. Он попытался спросить, как у него дела, попробовал рассказать об учебе в университете, но Арсений едва ли поддерживал диалог — потом надел наушники и отсел к окну. Это, блядь, было так тупо. Антон не понимает, что изменилось теперь, как Арсений оказался тут, и ему очень-черт-возьми-сильно хочется все понять, но Арсений не дает — даже сейчас. И откуда он такой? Шмыгнув, Антон вытирает столешницу от воды, зачем-то сжимает и разжимает тряпку и поворачивается к Арсению — тот уже стоит, смотрит в окно. По его подбородку ползет прямой луч от кухонной люстры — когда Арсений слегка дергает головой, тот прыгает ему на шею. Антон скользит взглядом ниже, пялится на угловатые бугорки ключиц под черной футболкой. Впадина между ними становится глубже, когда Арсений горбит плечи и уставляется на Антона. Неожиданно — Антон аж вздрагивает — спрашивает: — Ты один живешь? — А с кем мне жить? Ты хотя бы раз видел кого-то еще здесь? — Ну, детей. Может, у тебя тут детская секта. Химичите. Он помнит, чем я занимаюсь. Внутри будто раздается звук ксилофона — аж в ушах звенит. — Не волнуйся, — возвращает он Арсению словесный должок, — ты меня в этом плане не привлекаешь. Антон почему-то ждет, что Арсений — по закону гребанного жанра — скажет что-то типа: «А в каком привлекаю?» — сам не зная, зачем. Но Арсений сжимает губы, клацнув зубами, и шумно втягивает воздух через нос. Снова молчит — вот в чем он предсказуем. Вот что резонирует с правилом номер два. — У меня нет девушки, — зачем-то добавляет Антон. Арсений без слов поворачивает голову к нему — обойдя стул и уперевшись ладонями в спинку, он точно загораживается от Антона. Тот пытается понять хотя бы что-то по лицу, по которому словно проехались очищающим валиком, но ничего не выходит — Арсений не пропускает ни одной эмоции. Улыбался ли он когда-либо при Антоне? — Спасибо за информацию? — Пожалуйста, — бессмысленно засоряет воздух Антон набором звуков. — Вдруг ты не мог жить без нее. Арсений тихо усмехается, дернув уголком рта, — на улыбку это все равно не похоже. Говорит, вскинув голову и заглянув Антону прямо в глаза: — Не мог жить. Как бы я мог врываться к тебе домой, если вы тут трахаетесь. — Не думаю, что тебя бы это останавливало. Антон щелкает по выключателю и выходит в зал — сейчас ему хочется только лежать. Арсений идет ровно за ним, но место на диване не занимает — застывает, точно не зная, куда себя деть. Еще одно попадание в типичные обстоятельства в рамках антоновской квартиры: сколько Арсений сюда ни заваливается, сколько ни язвит и ни делает вид, что его принудили оказаться здесь, просто сесть на диван он не может никак. Только ради исключения, как в прошлый раз. — Может, разложим его? — зачем-то предлагает Антон. За тремя словами на самом деле прячутся другие — может, ты останешься? Хотя бы сегодня? Арсений пожимает плечами — но отступает в сторону, к телевизору, когда Антон встает, чтобы откинуть спинку. Тишины, несмотря на молчание, нет все равно: у нее не получается добраться до мыслей, до слуха, — ее перебивают шарканье двигающихся ножек дивана, громкое дыхание и шорох арсеньевских шагов за спиной. Не хочется думать, к чему все это может привести. Не хочется даже начинать. Антон же знает, что ему до отвратного сильно нужно, чтобы Арсений сегодня не уходил. Арсений, видимо, знает об этом тоже — поэтому сам расстилает плед поверх дивана и садится в самый уголок, схватив подушку, — жестом уверенным, несмотря на то, что он прижимает ее к груди, точно прячась. Включена только настенная лампа — Антон несколько раз щелкает по пульту, убавляя свет, и залезает следом за Арсением. Телефон, оставленный Антоном на столе, пару раз гудит оповещениями, но в целом — тихо. Арсений не издает ни звука. — Если бы ты ебался, я бы никогда не пошел к тебе. Внезапно. Как кобальтовым магнитом по башке. Метафорически выражаясь. — Да? — дергает бровью Антон, облокотившись затылком на спинку дивана. Он глядит в потолок: на нем пляшут тени. Частичное солнце. Так это вроде бы называется. — А откуда бы ты узнал, что в этот конкретный момент я трахаюсь? — Тебя было бы слышно на весь подъезд. Антон смеется, шевелит головой, чтобы посмотреть на Арсения. Он почти знает, что его ждет: сжатые губы, глаза — два темных карьера с чем-то блестящим на дне, прижатая к груди подушка, уголком закрывающая его рот. От понимания, что у Антона без его собственной воли точно заготовлен картридж для создания мысленного образа Арсения, даже если тот сидит буквально на расстоянии вытянутой руки, сердце будто опускают в вакуум. Пусть барахтается там — Антон прыгнет за ним нескоро. — А ты бы подслушивал? Арсений, кажется, смущается и пинает Антона по ноге. Слишком много внезапностей на несколько квадратных метров зала — но Антон не может не улыбнуться. Ему было нужно увидеть это. Это — идущее в разрез со всей привычной рутиной, в которую Арсений вмазался сошедшим с рельсов поездом. Он говорит: — Ты придурок. И даже не смотрит на Антона. — Так и признайся, что хотел бы послушать. — Ты точно придурок. Если бы… если бы мне пришлось, — выделяет тот интонацией, скользя взглядом по лежащей уже на коленях подушке, — слушать твои стоны, я бы заранее беруши надел. — Фейковые. Лишь бы повыебываться. Улыбка разрастается ухмылкой — Антон еще несколько секунд буравит взглядом арсеньевскую щеку, на которую неровным, плавающим пятном падает тень от лампы, а потом отворачивается, чтобы раздвинуть ноги и уткнуться пяткой в щиколотку Арсения. Нагло, по-отвратному нагло. Нарушая первое правило — не касаться. Обязательно. Так Антон и сделал. Ему не хочется думать, почему из трех почти-что-заповедей больше всего ему хочется нарушить именно первое. — Фейковые? Ты о своем сексе? — Арсений, в какой момент… — говорит Антон, хохотнув, и сгибает и разгибает пальцы левой ноги, чуть ли не пигментно, местами ощупывая ткань черных джинсов Арсения. Тот все еще не отодвигается. Ему просто некуда. Антон, мимолетом допуская мысль, что Арсений никак не шевелится, потому что ему самому интересно, что Антон — у которого все тормоза слетели, у которого мысль, кровоточащая от желания сделать хотя бы, господи, что-то, — вытворит в итоге, начинает заново: — В какой момент мы начали обсуждать мой секс? Арсений сглатывает. Так громко, что Антон замирает и медленно поворачивает голову к нему. Ту секунду, что затылок протирал кожу дивана, голова чуть ли не вспыхнула — от предупреждения, от понимания, что может произойти. То же предупреждение долбило по черепу, когда Антон предлагал разложить диван. Когда они сидели на кухне. Когда Антон рванул домой из больницы сразу же, стоило только узнать, что ему есть, куда идти. К кому идти. То же, блядь, самое. Арсений… он тоже ощущает это — он тоже знает, что ему есть куда пойти? — Убери ногу. Они встречаются взглядами. Антон качает головой. Арсений бы давно дал ему кулаком в лицо. Он бы давно свалил из этой квартиры. Антон вообще — вообще — ни к чему не принуждает. Он просто ждет, потому что прекрасно понимает, что Арсений — что бы в его жизни ни происходило, — не маленький, что он наверняка повидал всякого дерьмища еще больше, чем сам Антон, что его пальцы, шевелящиеся, как волна, над кромкой штанины, это просто сущая хрень в сравнении со всем, что есть там, в подъезде, этажами ниже. Скрип железной двери в подъезд, лавочка недалеко от детской площадки, тишина в ответ на «что случилось». Сейчас мало что поменялось, наверное. Антон только знает, что Арсений, будь ему реально противно, тут бы не был — и если он и использует его квартиру, самого Антона, то пусть он, снова мелькает в голове, никогда, блядь, об этом не узнает. — Я говорю: убери ногу. — Это мой диван. Как хочу, так и лежу. Арсений пинает его — несильно, так, словно им лет десять, — дергает ступней выше, и Антон резко двигается ближе, обхватывая его колено. В ушах вскипает кровь. Пяткой Арсения притирается ко внутренней стороне антоновского бедра: Антон зажимает ее между ног, убирает руку и шумно выдыхает. Зажимает Антон не сильно — Арсений может треснуть ему по яйцам и выбраться. Но выглядят они явно не как десятилетки. — Мягко? Антон даже не сдерживает подъебку — пристально смотрит на арсеньевский рот. Сейчас, сейчас… сейчас он улыбнется: даже издалека видно, как тот жует щеку, лишь бы только не показать улыбку — потому что ему, очевидно, все это нравится. Антон чувствовал это с самого начала. Думал сначала: я путаю, я вижу то, чего нет, я переношу свое на чужое. Но нет — он знал. Теперь у Арсения нет подушки, чтобы спрятать рот. Она валяется на полу — рядом с другими, квадратными, поменьше. — Антон, ты чего добиваешься? Дыхание срывается. Антон облизывает пересохшие губы, ведет языком по ощущающейся онемевшей щеке. Зачем-то снова кладет руку на колено Арсения — худое и острое. — Ого, ты знаешь мое имя? Арсений даже не реагирует — ни лицом, ни телом, ни голосом: — Зачем ты все это делаешь? — А почему я не могу так делать? Арсений вздергивает руками в настолько бессильном, настолько растерянном жесте, что Антон идет по его следам — сам опускает плечи и отодвигается. Пятка Арсения все еще давит ему на кожу, но убирать ее не хочется. Антон с таким упрямством может только спорить с отцом, доказывая, что разберется сам, что помощь не нужна, что не надо пытаться контролировать его под любезным предлогом помощи. Но то, что у них с Арсением, — это другое. Оно с самого начала было другим. Не как с Ирой, не как с другими людьми. Здесь Антоном может управлять только сам Арсений… если вдруг действительно — если Антон услышит хотя бы одно слово, сказанное всерьез, без играющей в прятки улыбки, — захочет свалить. Пропасть из его жизни, как и когда-то. Еще тогда, после школы. Когда от хотя бы какого-то следа разговоров, общения — самого глупого и в то же время самого лучшего на свете, потому что детскую дружбу, какой бы она ни была, время разбить не сможет, — остались только короткие «привет» при случайных столкновениях во дворе и сообщения без ответа. Антон отступит. Но ему хочется хотя бы попытаться — не заставить Арсения остаться, а отойти в сторону и посмотреть, останется ли он сам. — Потому что это все хуйня. — Арсений обводит пространство между ними, и Антон удерживается от порыва взять его ладони в свои. — Тебе оно не сдалось. Стоп, что? — Это ты у меня в голове подсмотрел? Мысли-Антона-точка-ру? — Нет, — отрезает Арсений. Полощет ножом слова. — Я бы давно сбежал от себя на твоем месте. Я об этом. — Ну вот, — фыркает Антон, сводя и разводя колени. Вновь сжимает ногу Арсения в тисках. — Это твое. Твоя голова формулирует это. Я ни при чем, да. Я никуда бежать не хочу, как видишь. Мысли, ищущие выход в звуках, в словах, чуть ли не отскакивают пружиной обратно — потому что Арсений выглядит так, будто Антон говорит что-то, что в его мозг не укладывается. Ни лежа, ни стоя. Уголок произнесенного продолжает торчать. — Почему? — Как минимум потому, что я в своей квартире, — бросает Антон шутливо. Арсений как-то свистяще выдыхает и отворачивается — внутри от этого что-то ворочается. — Ладно, я… вот ты здесь сидишь, а мне нормально. Понимаешь? Мне не окей, когда я не знаю, где ты, что ты… и еще — когда я не могу даже спросить, почему сегодня ты пришел с чистым лицом, типа, а завтра ты можешь прийти с фингалом на пол-лица. И это… вот это мое — серьезно. А не то, что я хочу, чтобы ты съебался, ладно? Губы снова сохнут. Арсений переводит на него взгляд — слой ледяной корки растаял. Антон двигается еще ближе. — Ладно. И, прочистив горло, Арсений говорит вслед, как будто от скорости что-то зависит: — Я не хочу рассказывать тебе все. Я вообще не хочу об этом всем, — он морщится, — разговаривать. Когда я тут, я не хочу. — Я не буду давить, — тихо произносит Антон. — Не будешь, — шепчет Арсений, скользя странным взглядом по его лицу, рассекая им щеки, брови, губы, шею. Как что-то, на что он смотрит впервые. Как что-то, что он уже знает наизусть. — Ты никогда не будешь. Конечно… не будешь. Лихорадочное, скрипящее, что-то, из-за чего сводит сердце. Антон приоткрывает рот, сглатывая, не понимая, что происходит в его голове, почему все системы, все пробки головного мозга махом выбило, в какой момент — сегодня на кухне или тогда, еще тогда, на лавочке — все поменялось. Это не отследят и сотни ученых, ни один прибор, ни одна компьютерная программа, ни один микроскоп — оно просто появляется, и ты уже с этим живешь, и уже ничего не сделаешь, и все, и все. Все. Этому не дать названия. Ни одно из существующих не опишет этого — оно станет оберткой чего-то, что даже не потрогать руками, что не понюхать, не услышать, оно… оно будет только отражаться в глазах — своих и тех, которые не должны скрываться, как что-то в тени. Антон думает об этом — одну секунду, вторую, третью… и ни одна мысль не приходит к чему-то конкретному — как ни один разговор с Арсением не расскажет всей правды, потому что ее никогда… никогда, блядь, не узнаешь. Без приукрашиваний. Без метафор, о которых Антон все еще знает так же мало, как о человеке напротив. Но это не предел. Он думает об этом, пока Арсений касается ладонью его лица. Пока гладит его щеку, соскальзывая большим пальцем по кончику носа. Пока вновь гудит телефон, потому что он никогда не спит, потому что в нем прячется целый мир, в котором нет момента, когда абсолютно все жители планеты смогут лечь одновременно спать и замолчать — но Антону настолько сейчас наплевать на это. Примерно так же, как на встречу с научруком послезавтра, как на недописанную третью главу диплома, как на три завтрашних занятия в Скайпе — потому что, господи, это все Антон наверстает. А вот то, что у них с Арсением… здесь так не выйдет. Его руку с собственного лица он убирать не будет — в погоне за никогда не спящим миром слишком многое можно упустить. Арсений слегка сжимает ладонь на щеке. — Спасибо, — шепотом говорит он. Антон кивает, наблюдая за тем, как подсвечивается под лампой его радужка. Чужие пальцы — теплее, чем морская вода в жару. — Вокруг меня нет таких хороших людей, как ты. Отчего-то… отчего-то именно эта фраза — и никакая другая — ударяет искренностью сильнее. Антон прижимается щекой к руке Арсения, елозит по ней, прикрывая глаза. Он не знает, стоит ли что-то говорить, делать, но того, что есть сейчас, достаточно. По крайней мере… Антону не хочется рваться куда-то дальше, как обычно бывало, когда он видел бледную тень от раздражения на лице Арсения или когда эту тень сжирало равнодушие. Мнимое или нет — Антону не хочется знать. Он в жизни понимает мало. Смотрит, как медленно один день всасывает в себя другой, как меняются числа календаря, но все еще в первую очередь опирается не на то, кем он должен быть, лишь бы поскорее оказаться там, куда всем говорят идти, а на то, что талдычит ему его голова. Во многом наивная. Думающая, что знает лучше. Думающая, что чужие слова-нравоучения — это всегда потенциальный обман. Поэтому Антон делает единственное, что кажется ему самым верным. Он говорит: — Останешься у меня?

***

Категоричное «нет». Антон ждал этого. — Я должен был предложить, — не сдерживает улыбки он. Арсений закатывает глаза и почти показушно выключает настенную лампу. На зал опускается ночь. — Иди? — Да, сейчас пойду, — тормозит Антон. — А при мне разденешься? — Если ты думаешь, что я отказался спать с тобой в одной постели, потому что хотел оттянуть стриптиз, ты ошибаешься. — Я должен был предложить, — вновь повторяет Антон и громко смеется — наверное, впервые так громко перед Арсением, — когда тот поднимает ногу и толкает его в бедро. Сейчас им не десять — сейчас Антон бы дал им лет семь. — Окей. Я шучу, расслабься. Чувствуй себя как дома. Антон улыбается Арсению еще раз, сталкивается с ним взглядами и, уже собираясь пойти к себе в спальню, слышит громкий выдох — и следом слова: — Давай лучше как у тебя дома. Давай, Арсений. Пусть как у меня.

***

[10:11] Вы: Жаль, что ты не остался [11:26] Вы: Только не говори, что ты теперь будешь меня игнорить [11:27] Арсений: не буду [11:27] Вы: Придешь сегодня? У меня занятия с часу до четырех, но ты можешь и раньше прийти [11:28] Вы: Если хочешь [11:30] Арсений: приду после пяти, ага? [11:30] Вы: Понял [11:30] Вы: Ты дома? [11:31] Арсений: зашел вещи взять, в колледж иду [11:32] Вы: Такой образованный мальчик [11:32] Арсений: иди в жопу [11:35] Арсений: по поводу бабушки ничего не говорили? [11:35] Вы: Нет, а что они скажут то [11:36] Арсений: хотя бы что-нибудь [11:36] Вы: Посмотрим [11:42] Арсений: все будет нормально [11:43] Вы: Конечно [11:43] Вы: Будет

***

Иногда жизнь — чувиха в черных солнцезащитных очках, поясной сумкой и ярких кроссовках — решает, что все слишком медленно. Ей не хватает драйва, реакций, быстрых решений, спонтанности и абсолютной потери контроля. Она смотрит на всех исподтишка. Словно играясь. Словно поджидая: кто сдастся первым? И прячет козыри в сумке — несколько карт на случай неожиданного поворота событий. Как сейчас. Спустя, блядь, несколько часов после короткой переписки, несколько часов занятий, несколько часов томящегося, как под крышкой в кастрюле, ожидания. — Один вопрос. Как? Арсений молчит. Сдергивает кроссовки, кожаную куртку, рюкзак, наушники — привычными отточенными жестами. Как он делает всегда, когда появляется в этой прихожей. — Сложно мне ответить? Опять. У губы дергается при гримасе кровоподтек. Антон, согнув брови, смотрит на Арсения как на раненого кота на дереве. Знаешь ведь: сильно дернешь — тот свалится и переломает себе кости, поэтому поджидаешь, наблюдаешь, а кот берет и слезает сам — с болезненным криком приземляется на землю. — Что произошло? — Твой любимый вопрос, — проговаривает Арсений, обходя Антона и открывая дверь в ванную. Прямо как тогда. Антон встает у косяка. Как ему все это не нравится. Он же волнуется. Наверное, гораздо сильнее, чем Арсений сам за себя. Человек перед ним — загадка на уровне отражения в зеркале. Никого и никогда не получится понять до конца, услышать, достроить чужую историю, потому что широта спектра жизни не позволяет окунуться в другого человека до конца, даже если сильно захотеть. Все равно останется недосказанное, недопонятое, скрытое. Антону никогда не было нужно знать об Арсении или о ком-либо другом, кто его притягивал, абсолютно все — это бессмысленно. Но собирать крупицы информации ему не нравится тоже — потому что где-то он точно-точно объебется, что потом выйдет боком. Поэтому он спрашивает еще раз: — Что произошло? — Подрался, — булькает Арсений, умываясь, и шипит — у губы наливается синяк. — Давай я не буду давать тебе подробностей? — Ладно, — сразу соглашается Антон, зная, что пока ему не позволено влезть в арсеньевское ядро жизни. — Но не молчи, если что-то серьезное, идет? Я переживаю. Их взгляды пересекаются через зеркало: Антон спокойно смотрит Арсению в лицо, не зная, что будет даже через секунду — как обычно все и бывает. Еще месяц назад Антон бы даже не смог представить, чтобы Арсений зашел в его ванную и не закрыл дверь, что мир Антона расширился бы настолько, что кроме ребят-школьников, Димы, преподов, бабушки и одногруппников в них появилось еще одно лицо — сейчас встревоженное ранами. — Не понимаю, почему ты так печешься. Антон бы объяснил — но у него пока не хватает слов. — Ну, может, потому что мне не все равно? — Ты думаешь? Арсений растерянно оглядывается, и Антон сразу же наклоняется за полотенцем на крючке — протягивает его, на мгновение соприкасаясь с Арсением пальцами. — Думаю. — Антон, ты слишком… — Арсений глубоко вдыхает и морщится. Поворачивается всем корпусом к нему. — Слишком. Антон изгибает губы в полуулыбке и предлагает Арсению нормально обработать раны: с каждой секундой на его лицо смотреть все тяжелее и тяжелее — хочется только вытянуть руки, дернуть Арсения на себя и обнять его, хотя бы на несколько минут спрятав от всего мира. В первую, вторую, третью встречи между ними постоянно было что-то — метафорическая стена, следы от маски безразличия, тишина в ответ на любые вопросы. Сейчас оно все идет куда-то дальше. В ту реальность, где Арсений — Антон не может не думать об этом совсем — не закрывает дверь в ванную, где он как обычно не прячет от него взгляд, но и не пытается нападать. Задеть, послать, оттолкнуть. Что-то перещелкнуло вчера. Может быть. Может быть, именно это и стало причиной, почему Антон не остался в больничном коридоре. У него с Арсением было не так много всего, что можно было бы вспомнить, но и «малым» это тоже не назовешь — они топчутся где-то в середине. «Середина начала конца», — где-то Антон натыкался на подобную фразу в интернете, но это не сюда, это не о них. Откуда Антон вообще может знать, что будет с ними двумя через какое-то время? Ему не хочется думать об этом. О будущем, о своем и об арсеньевском. Три вещи, которые действительно тревожат его, — это бабушка в больнице, Арсений, все еще влетающий в разные мерзкие ситуации даже в будние дни, и он сам: не отец, не его деньги, пытающиеся взять контроль над его жизнью, не даже чертов диплом — тот все равно когда-то допишется, а люди вокруг на месте стоять не будут. Их не сохранить как черновик, не оставить в закрытом окне компьютера, в них не внести правки, они будут двигаться дальше — вместе или врозь. — Пойдем? — предлагает он. Арсений втягивает воздух через нос, закидывает на несколько секунд голову. Что-то обдумывает. Его разум все еще кажется самой главной загадкой-почемучкой — в собственных мозгах хотя бы можно попытаться порыться. — Сложные занятия были? — Да вроде бы норм, — отзывается Антон, вытаскивая из холодильника перекись и проверяя срок годности. В последний раз он пользовался ей, когда порезал палец бумагой. Это тропа в одно громкое воспоминание из детства — как дед рубил камыши возле их деревенского дома и до кровищи поранил ладонь об стебель: Антон до сих пор может воспроизвести перед глазами картинку, как застыл, глядя, как дед убегает в сторону дома, прижимая одну руку к другой. — Главное, что сегодня никто не придет. Иногда я радуюсь этому, как будто не зарабатываю с этого денег. Слышится арсеньевский смешок. Он подходит ближе, встает около Антона — от него больше не пахнет улицей, сигаретами; есть что-то другое, древесно-солоноватое — менее уловимое, но все еще мягкое, если вдохнуть глубже. — И тебе хватает на квартиру? — Я не только репетиторствую, — рассказывает Антон и кивает Арсению на стул. Тот оборачивается и молча садится, слегка раздвигая ноги. Антон замолкает и пересиливает себя — внутри его трясет. — Еще в архиве иногда работаю. В универе. И курсовые беру. И стипендию никто не отменял. Арсений угукает, вскидывает голову еще выше — теперь свет от люстры размазывается по его щекам, блестит как теллуровое стекло. Антон чуть наклоняется, цепляется большим и указательным пальцами за его подбородок, гладкий, напряженный. — В архиве это больше подработка, — продолжает Антон, но гораздо тише, — там уже есть несколько документоведов, но… иногда и мне перепадает. — Понятно, — шепчет Арсений. Антон прижимает мокрый марлевый тампон к краю чужого рта, мягко водит вверх и вниз. Арсений шипит. — Больно? — Нет, — говорит тот. Упрямый — до ужаса. Антон прикусывает губу, прищуривается, продолжая держать подбородок Арсения пальцами левой руки. Он не думал, что этот вечер будет таким, — он не думал, что апрель, который он планировал провести за работой и учебой, за редкими встречами-перебежками с Димой, пройдет вот так. Но если считать появление Арсения бедой, то ситуация с бабушкой становится катастрофой, а Антон так думать не хочет. Арсений — не беда. — Это был один человек? — Один, — бормочет Арсений, прикрыв глаза. Антон отводит правую руку от его лица и разглядывает подрагивающие ресницы. Колено Арсения тепло жмется к его ноге. — Мудак ебаный. — Ты можешь… хотя бы намекнуть, с чем связана причина… — Антон пытается сформулировать предложение как можно более адекватно, хотя, будь его воля, он бы сказал: «Какого хуя он тебе въебал?» Он пробует еще раз: — За что он тебя так?.. Арсений кривит губы, расправляет плечи — одно из состояний, когда он вновь пытается с кем-то бороться. Антон качает головой и молча ждет. — Дела не веду, как надо. Понятно. Антону больше не нужны комментарии — «дела», ебнутые люди вокруг, мотания по непонятно каким местами, проблемы с деньгами. Понятно. Ясно. Просто заебись. — Ты принимаешь? Антон не отходит — встает над Арсением, наблюдает за тем, как вспыхивает и потухает за одно мгновение возмущение, и в этом конкретики гораздо больше, чем в его следующих словах. — Я похож на наркомана? — Нет, — сразу отвечает Антон. — Я просто спросил. — Я не наркоман, — гораздо тише говорит Арсений в тот момент, когда Антон еще даже фразу не закончил. — Я не курю, не колюсь, не принимаю… нихуя подобного. У меня и так жизнь в пизде, нет желания еще быстрее сгнить где-нибудь в болоте. Антон снова вспоминает камыши. Длинный кровавый порез на дедовской руке. — Я знаю. — Ты мне не веришь? — Верю, — искренне произносит Антон. Не делая ни шагу от Арсения, он кладет влажный марлевый квадратик на стол, облизывает губы и крепче сжимает арсеньевский подбородок. — Как мне в твою башку это вдолбить? — Никак, я сам справлюсь. Забились. Антон думает: если он поцелует его, насколько горьким выйдет этот поцелуй? Перекись, запекшаяся кровь в уголке губ, возможное «нет» на языке тела. Почему-то Антон уверен, что это «нет» он почувствует быстрее, чем услышит настоящее — голосом Арсения. Он хочет взять в жизни хотя бы что-то под контроль. Отец с его выкидонами и попытками владеть всем, к чему он хотя бы косвенным образом приложил руку, бабушка, лежащая в стационаре, поступки людей вокруг — все это стирается, выбивается из-под слова «контроль», потому что: что Антон знает точно о мире, так это о вещах, которые никогда не получится предугадать и которые в любом случае произойдут, что бы ты ни сделал. Но здесь — здесь он решает сам. — Прям справишься? — Прям, — Арсений сглатывает, — справлюсь. И мешаниной из шепота и эха он добавляет: «Спасибо». — Хочешь, мы летом вместе полетим на море? — Ты пизданулся? — шокированно спрашивает Арсений и неверяще усмехается. — У меня нет денег на такое. — Это не проблема. — Нет, проблема. Антон кладет правую ладонь Арсению на лицо, медленно, мягко поглаживает. Большой палец касается его нижней губы, ровно посередине — между сухой и влажной частью. Ноготь упирается в верхнюю губу. У Антона в голове становится пусто — ни одной связанной мысли, все слетели с крючка сознательности. Арсений смотрит на него уже менее удивленно, но — все еще не понимает, как Антон смог сложить слова «полетим», «море» и «вместе» в одно предложение, когда говорит с ним. Аргумента два: «мы друг другу никто» и «у меня нет денег на такое». Антон помнит, что он все еще может хотя бы что-то в собственной жизни менять. Он делает шаг ближе: теперь оба колена Арсения обхватывают его ноги. Их лица ближе обычного, и это мог бы быть предупреждающий сигнал, тревога, сос, срочно выйдите нахуй из этого помещения. Но нет — все должно быть не так. Рина как-то призналась, что врала ему, когда, пропустив два занятия подряд без предупреждения, сказала, что заболела и не могла даже взять телефон. На самом деле у нее были проблемы с каким-то близким человеком — она не давала подробностей, хотя Антону они и не сильно нужны, — и она не могла найти сил на даже одно сообщение. Потом еще тише добавила: «Я думала, что у меня жизнь закончилась». Долго они об этом не говорили — но Антон потом еще пару раз за занятие и после него возвращался к ее словам, постепенно понимая, что сам он в последний раз ощущал это «жизнь закончилась» еще давно-давно — до поступления в университет, когда все переживания воспринимались гораздо ярче и четче. Со временем притупилось, поблекло, если говорить метафорически, — теперь он знает, что жизнь пойдет своим чередом дальше, что бы ни случилось. И даже если Арсений в итоге не останется — ничего не остановится. Будет больно, но только одному Антону. — Хочу с тобой туда, — говорит он, обрывая цепочку мыслей, — хочу. — Хоти. И Арсений, качнув головой, улыбается. Дыхание срывается — как при резком торможении. Антон наклоняется, видит, что Арсений опускает веки — это «да», «да», сказанное телом. Как Антон и предсказывал: раньше, чем все остальное. Он сглатывает, облизывает губы и прижимается ими к арсеньевскому рту: не по центру, левее, и поцелуй выходит кривой, неровный, потому что Антон не хочет задевать синяк. Руки действуют сами: цепляют Арсения за шею, тянут ближе к себе, надавливают на горячую кожу. Хочется протолкнуть язык, впечатать Арсения в себя целиком, пощупать его плечи, бока, руки, бедра, живот — все-все-все, до чего могут дойти касания, насколько далеко они могут прочувствовать. Челюсть почти сводит судорогой. Дыхание ложится на губы Арсения — слюнявые, мокрые, блестящие, и Антон целует их вновь: он не хотел этого с самого начала, с самого начала он вообще мало понимал, но, наверное, желание сделать это присутствовало в нем, спящее, давно — и наконец, бешеное, вырвалось, дорвалось. В висках стучит, сердце бьет по ребрам, руки стискивают Арсения еще крепче, и тот поднимается со стула, чуть не падая, — Антон подхватывает его за бок и за бедро, толкая стул. Нахуй стул. — Ты так пахнешь… Арсений не говорит — почти лепечет, превращает каждый звук в хрип. Антон вдыхает, целует наконец глубже — пропуская чужой горячий язык чуть ли не себе в глотку. Возможно, если Антон сейчас посмотрит на собственные пальцы, сжимающие мягкое арсеньевское бедро, то увидит, какими красными они стали — настолько все горит. Когда Арсений отстраняется, судорожно вдыхая, Антон тянется за ним же — слепо, неконтролируемо. — Мы… мы, — пытается отдышаться Арсений, и Антон поплывшим взглядом следит за его губами, — не будем… сей-… сейчас трахаться. — Как жа-аль, — не вдумываясь ни в одно из слов, отвечает Антон, опуская голову и прикусывая кожу над кадыком. Шепчет в него же: — Не переживу такого. Честно — Антону поебать, чем закончится все сейчас. Лишь бы оно просто не закончилось. Завтра, если Арсений вновь свалит. Через неделю. Месяц. Летом. Или когда-то еще — в несуществующем будущем. — Пиздец, — шепчет Арсений, откидывая голову. Антон подхватывает его за бедро и второй рукой, слюнявит ключицы, скользит губами по плечу. Его, блядь, никогда так не вело от человека, от осознания, что он может позволить себе вот такое. — Уку-… укуси. Это похоже на процесс горения. На химический взрыв. Антон вдавливает Арсения в стол, целует шею и, приоткрывая рот, зажимает ее между зубов — на мгновение-другое. Ладонь Арсения, вцепившаяся мертвой хваткой в его затылок, горячая, способна оставить ожог первой степени — хочется коснуться ее губами. Провести языком между пальцами, чуть прикусить. У него сейчас просто башка отъедет. Он повторяет самому себе, что они не будут трахаться, но все равно толкается — куда-то Арсению в бедро, сразу слыша шорох одежды. Тот стонуще выдыхает на ухо — Антон вздрагивает, — берется за его шею, отнимает лицо Антона от его шеи и целует — без языка, без попытки сожрать его, но ощущается это еще глубже, чем было раньше. Они встречаются взглядами: оба поплывшие, мутные, невменяемые — и это настолько охуенно, насколько могло быть, когда Антон только впервые позволил себе задуматься, каково это — целовать Арсения. Это было не сегодня. Не на той неделе. Может быть, это в нем давно, но Антон не хочет знать наверняка. Еще одна загадка. Еще одно правило — не пытайся узнать, в какой момент ты захотел быть с Арсением. Ответ на поверхности, но Антон уже давно смотрит глубже, гораздо-гораздо глубже.

***

— Это был мой первый поцелуй. Тогда. — Я знал. — Я настолько херово целовался? — Нет, целовался ты пиздато. Слишком самоуверенно, но… — Антон. — Окей. Окей… Я просто знал. У тебя все на лице было написано. — Жаль, что там не было сказано, что у меня от тебя крышу сносит. В плохом смысле. — Ты врешь. — Может быть, и вру.