Я снова ты

В ту ночь, когда Гром заявляется в офис Вместе с тетрадью старых детдомовских рисунков и говорит ему, что Олега больше нет, Серёжа перестаёт видеть своими глазами. Такое происходило и раньше: в глубоком детстве, когда он злился, и несколько раз за последний год. Он закрывал глаза всего на пару мгновений и открывал их, потеряв несколько часов или дней. Серёжа не помнил, что делал в это время, словно его тело было предоставлено кому-то другому, с отдельным сознанием и воспоминаниями, к которым у Разумовского доступа не было. Децентрализованное шифрование, и никто не получит доступ к вашим данным, да? Он с ужасом смотрит в лицо твари, что паразитом поселилась в его сознании, день ото дня занимая всё больше пространства. Вытесняя то, что когда-то было им, его личностью, меньше всего на свете желавшей причинить кому-то вред. Твари, что прикрывалась воспоминаниями об Олеге и болью его потери, зная, что лишь его Серёжа не сможет остановить. Смотрит... и не находил сил сопротивляться. Наверное, именно в ту ночь Разумовский впервые по-настоящему чувствует, как устал за эти годы: неосознанно прикладывать усилия, чтобы сохранять контроль. Чтобы не пускать за пульт управления того, другого... Его самого, настоящего ведь по сути и держала-то на плаву только священная уверенность повреждённого сознания в том, что Олег всё это время был здесь, рядом с ним. Теперь же... «Ты сам этого хотел, ты допустил всё это» – говорит ему страшное, кровожадное существо с горящими золотистым безумием глазами. «Нет, нет, это не так», – панически шепчет Серёжа, чувствуя, как у него раскалывается голова, как гулко ухает в висках кровь. Чувствуя, как ему тошно и больно, невыносимо больно – до щемящей, исступленной усталости, до горького отчаяния. Он столько лет боролся и так устал. «Отдохни», – говорит ему Птица. Последнее, что видит Разумовский – едкая улыбка на собственном, но до отвращения чужом лице. Серёжа зажмуривает глаза, чтобы не видеть, под напряжённо стиснутыми веками расплывается пёстрая рябь. И вдруг – всё гаснет. Словно в кромешной тьме он падает с огромной высоты. Реальность отдаляется: приглушённые звуки, доносящиеся до когда-то его, но теперь чужих ушей. Всполохи света перед когда-то его, но теперь чужими глазами. Невесомые образы когда-то принадлежавших ему воспоминаний... Серёжа осознаёт себя, но уже вне тела, которое у него отняли. Остаётся заперт пыльным хламом на задворках подсознания. «Добро пожаловать в мою шкуру», – насмешливо бросает Птица. Он не пытается ответить, у него сил на борьбу, на попытки вернуться – нет. Всё съедает горе, жгучая и парализующая скорбь. Полная индифферентность к миру, во имя благополучия которого Разумовский когда-то был готов отдать жизнь. В пустоте, где нет ощущения времени и пространства, он заворачивается в густую темноту и думает о человеке, ради которого все эти годы боролся с самим собой. Который точно не дал бы ему вот так сдаться и пустить всё на произвол судьбы. К общей агонии примешивается грызущее чувство вины. «Что ты сейчас делаешь? Что мы делаем? Я хочу увидеть», – требует Разумовский, обращаясь в никуда. «Нет, не хочешь», – раскатисто отвечает бездна. «Ты очень устал. Поспи», – говорит она и швыряет его в кошмары, от которых невозможно пробудиться. Сны, которые ему показывает Птица, ощущаются удушающе-реальными, хоть и только в моменте. Он видит смерти – бесконечное их количество, видит кровь на своих руках, разруху, которой он – причина. Чей-то голос, не умолкая, повторяет: «Ты хотел всего этого. Это твоё желание». Но самое страшное – он видит Олега. Такого, каким он был в последнюю настоящую их встречу. С пронзительными волчьими глазами, хмуро-серьёзного. Живого. – Что же ты наделал? – строго спрашивает он. Серёжа рыдает, сбивая дыхание судорожными всхлипами, цепляется за широкие плечи, усыпая покрытые щетиной скулы мелкими невесомыми поцелуями. – Я убил столько людей, – шепчет он, захлебываясь слезами, в ожидании, что Олег ужаснётся. – Мне так жаль... – Нет, – качает головой нечто, выдающее себя за Волкова. – Ты всё сделал правильно. Теперь мы продолжим начатое тобой. Вместе. Это, конечно, не может быть правдой. Это отрезвляет лучше самой звонкой пощёчины. Ошпаривает уже наученного горьким опытом Разумовского внезапным осознанием. – Нет... нет, – лепечет Серёжа, отшатываясь от самозванца. – Он никогда не сказал бы такого. Он бы остановил меня. – А жаль, – отвечает ему похожее на Олега Волкова существо, но голосом уже не его – визжащим, оглушительно-высоким. Серёжа загнанно смотрит, как деформируется до боли знакомое лицо: плавится тающим воском, стекая с черепа. Он панически зажмуривает глаза, и открывает их, когда все пугающие миражи уже растворяются в обступившей его непроглядной темноте. И снова он не видит ничего. Это повторяется несколько раз. Олег всегда совсем как настоящий: смотрит своими ясными глазами холодно и проникновенно, прямо в душу. Серёжа каждый раз не может сдержать слёз, глядя на него, живого и здорового, слыша звук его голоса, чувствуя тепло его рук. Но Разумовский перестаёт вестись быстро. Ненавидя себя, отталкивает иллюзию, развеивает её чёрным дымом, уносящимся в уже привычную пустоту. Только чтобы снова остаться в полном одиночестве, в оглушительной, звенящей тишине. Он пытается разговаривать с Птицей, но та не отвечает ему. Бездна остаётся издевательски молчаливой. Серёжа не понимает, в какой момент это начинается. Знает только, что происходило оно постепенно, достаточно медленно, чтобы он не хватился вовремя. Осознаёт он, что что-то не так, когда слишком долго не может вспомнить собственное имя. Мысли будто вдруг наливаются свинцом, передвигать ими становится утомительно, а порой и решительно невозможно. Словно Разумовский, бестелесный, способный прежде только думать, оказывается вдруг погружён в болото или вязкий мазут, сковывающий движение рассудка. Испуганно, судорожно он пытается вспомнить себя, убедиться, что из памяти ничего не исчезло. Меня зовут Сергей Разумовский. Я люблю Боттичелли, игристое вино и Олега Волкова. Это он повторяет раз за разом, мантрой, но сам не замечает, как из предложений начинают выпадать слова. Со временем от пары кучерявых фраз остаётся лишь имя, на котором ещё получается сфокусироваться. А затем Серёжа теряет и его. Обрывки рассудочной деятельности постепенно сводятся к одной-двум самостоятельным мыслям, после которых он измождённо проваливается в забытьё, не помня и не понимая себя. Однажды и эти две мысли оказываются неподъёмными. И всё замирает. Облепившая его тишина – такая, словно не существует самого понятия «звук». Это длится долго, возможно, целую вечность: парализующее бессилие. Отсутствие. – Серёжа... Раздаётся неожиданно, бог весть откуда. Прошибает оцепенелый разум внезапным разрядом тока. Серёжа слышит, как его зовут. Он всё ещё ничего не видит: так, словно ему выкололи глаза или у него их никогда не было. Ослеплённый абсолютным ничем. Он не чувствует себя личностью или даже связным потоком мыслей. Не может осознать то, что испытывает. И всё же чей-то до одури знакомый голос доносится приглушённым эхом издалека: – Серёжа... Серый, ты слышишь? Разумовский не понимает, что значат эти слова, кому принадлежит называемое имя, но почему-то его звук заставляет оставшиеся клочки сознания лихорадочно биться о стенки черепной коробки. – Разумовский... Серёжа! Почему-то это приводит в чувства. Захлебываясь практически физической усталостью, он рождает первую за очень долгое время связную мысль: Это я. Я Сергей Разумовский. В ту же секунду его оглушает звенящая тишина. «Ты лишь был им когда-то. Сергея Разумовского больше нет. Есть только мы», – отвечает страшный визжащий голос, раздающийся четко и не где-то вдали, а совсем рядом, словно дребезжащие слова выплевывают прямо над его ухом. После этого – снова ничего. Он остаётся в одиночестве на срок, тянущийся десятилетиями. Пытается время от времени думать, но выходит тяжело, через боль и лишь короткими бессмысленными урывками. Я был когда-то... ...всё, чего я хотел. ...не виноват... Единственной целой всегда оказывается лишь одна, очень короткая, но отчего-то волнующая: Меня кто-то звал. За эту мысль он цепляется отчаянно, впивается в неё всеми оставшимися крупицами воли. Держится за эти слова, как за последнюю ниточку, способную вытянуть его из бездны. «Ты ошибаешься. Никто не мог звать тебя», – грохочет из пустоты. «У тебя есть только я». Серёжа не понимает, кто с ним разговаривает, но доверия к Голосу у него нет. Отчего-то хочется возразить, отчего-то появляются силы на резкие и безумные мысли, на беспорядочные метания в тех немногих областях сознания, куда ему ещё не перекрыли вход. Разумовский исступленно вопит в эту всепоглощающую черноту, внезапно прозревший от слепоты, осмелевший от страха, от ужаса, что сам себя не помнит. От жуткого отчаянного гнева, слепящего ничуть не меньше едкой темноты. Разумовский заходится в безглазой и немой истерике, когда из гудящей тишины вновь долетает приглушенное, очень тихое: – Серёжа... Тем голосом, который он точно когда-то знал. Который принадлежал кому-то важному – в этом Разумовский не сомневается. – Я знаю, что он меня слышит. Доносится как сквозь толщу воды, как из-за десяти закрытых дверей. Словно неведомая сила пытается у него это голос отнять. – Всем выйти. Серёжа всю оставшуюся волю, последние силы, всё своё существо подчиняет этим далеким отзвукам. Бездумно и безотчётно, ни на секунду не сомневаясь. – ...Не может быть опасно... Мне нужно поговорить с ним наедине... Разумовскому кажется, что голос зовёт его, даже не обращаясь к нему напрямую. Тянет Серёжу к нему непреодолимо, на уровне инстинкта, безусловного рефлекса, которому невозможно противостоять. – С кем я сейчас разговариваю? Разумовский не знает, что отвечает его тело. Мысль о том, что где-то там, за скорлупой Серёжиного восприятия, кто-то имеет власть над его словами... «Слова не твои, а наши. Мы хотим одного и того же. Я – это ты...» – гремит отчётливо и громко. Разумовский изо всех сил вслушивается в размытую речь далёкого человека, фокусируется на каждом доносящемся из густой пустоты шорохе. Слушает изо всех сил. – Что ты с ним сделал? Слова становятся чётче, больше не перемешиваются в бессвязное месиво из смазанных звуков. Серёжа, напряжённо цепляясь за этот голос, словно постепенно приближается к нему. Как будто, оттолкнувшись от дна, начинает очень медленно всплывать на поверхность. – ...Пустили по вентиляции больницы фентаниловый газ. Как ты себя чувствуешь? Серёжа отчаянно барахтается, разгребая мазут, в котором когда-то увяз, с каждой секундой слыша всё яснее... – Я знаю, что он где-то там... Разумовский плывет вслепую. Единственный ориентир – голос и произносимые им слова. Отчего-то он уверен: человеку по ту сторону непременно нужно поговорить именно с ним. С каждым приближающимся отзвуком до боли знакомой речи Серёжа понимает всё больше. Он начинает вспоминать. Что он – Сергей Разумовский. Что это – капкан его собственного сознания. Что в эту самую секунду он пытается из него освободиться. Понимает вдруг, как долго, должно быть, у него не было контроля. Как долго его сознание превращали в кашу, низводя его самого до призрака, безмолвной и обезличенной тени. «Остановись или я тебя отключу», – визгом раздаётся из пустоты, той, что уже осталась далеко позади. Этот голос, всегда оглушавший единственным отчетливым звуком в липком безмолвии, теперь звучит тише и дальше другого, обращающегося к Серёже из-за тёмного тумана. – Я буду звать тебя, пока ты мне не ответишь... Разумовский мысленно умоляет говорящего не исчезать. Не лишать его единственной путеводной звезды. В бесконечной пустоте без верха и низа слишком страшно потеряться, остаться обессилено барахтаться, не чувствуя направления. Страшно, что тот другой догонит его, если Серёжа вдруг остановится. И голос не замолкает. Разумовский чувствует, что приближается к поверхности, когда пустота вокруг перестаёт быть всепоглощающей. Когда совсем уходит режущий слух и сводящий с ума звон, всё это время стоявший у него в ушах. Серёже кажется, что он может увидеть неровную поверхность водной глади над головой. Он решает не дать себе времени испугаться, поэтому, когда голос снова окликает его: «Разумовский, чёрт возьми!» – ...он, вздрогнув, медлит меньше мгновения. Вкладывая в этот рывок последние силы, отталкивается и выныривает. Когда Серёжа открывает глаза, он видит Олега. Холодные, серо-голубые глаза, ясный въедливый взгляд из-под напряжённо сдвинутых чёрных бровей. Даже несмотря на строгость – привычно-ласковый, тёплый. Тот самый. Дыхание, которое он только что обрёл, тут же срывается в сбивчивый, неровный скулёж, в попытки выброшенной на берег рыбы глотнуть кислорода. Олег стоит – совсем близко, у Серёжи на плечах тяжесть и тепло его рук, в ушах – его голос... – Серый, ты здесь? Ты меня слышишь? Это всё так слишком: слишком пугающе, слишком реально. До изломанной гримасы боли на лице, до подкашивающихся ватных ног, до саднящей рези где-то под рёбрами. Вязкий воздух склеивает гортань, заставляет подавиться им. Звучно ухая, колотится в груди обезумевшее сердце. – Т... Ты? И лицо напротив, выглядящее точь в точь как лицо Олега Волкова, озаряет тёплая улыбка облегчения. Именно такая, какой когда-то улыбался он. Всегда предназначавшаяся только Разумовскому. Крепкие руки на плечах Серёжи тянут его вперёд в попытке обнять, прижать к себе, обездвижить. Отшатывается он резко, панически, пытается пятиться назад и тут же чуть не падает, удерживаемый лишь этими же руками, цепляющими его за локти. Снова дёргается – испуганно, в ужасе – в безуспешной попытке вырваться. – Пожалуйста, хватит. Мы ведь это уже проходили. Я больше не куплюсь. Хватит, – собственный дрожащий голос, ещё толком не слушающийся, звучит на грани с жалобной мольбой. Тот, кто выдаёт себя за Олега Волкова, смотрит ему в глаза серьёзно и сурово, с выражением напуганного непонимания где-то в самой глубине пронизывающего серого взгляда. – О чём ты говоришь? – Я больше не поверю. Я ведь знаю, что тебя нет. Тебя нет... – Посмотри на меня, – тяжёлые шершавые ладони, с силой встряхивающие за плечи, тёплом ложатся Разумовскому на шею. – Я здесь. Только не отключайся, хорошо? Слушай мой голос. И Серёжа почему-то кивает, подчиняясь. Привычка прошлого. От судорожного сбитого дыхания колет в лёгких. – Почему ты думаешь, что меня нет? – проговаривает человек напротив медленно и чётко, взгляд у него взволнованный и трепетный. Наверное, настоящий Олег смотрел бы на него именно так. – Потому что ты умер. От одного сочетания слов по щекам крупными каплями катятся слёзы. Разумовский это выпаливает и тут же поджимает в ужасе сухие и искусанные губы, не веря, что смог сказать такое вслух. – Ты умер в Сирии, – повторяет Серёжа, пристально глядя вперёд, ждёт ждёт ждёт, когда же этот особенно правдоподобный мираж рассеется, растворится в пустоте. – Твою же мать, – ошарашенно выдыхает человек с глазами Олега Волкова. – Блять. У него во взгляде вместе с искрящим гневом проблёскивает выражение внезапного осознания. – Ты целый год думал, что я мёртв? Серёжа не знает, как на это реагировать: такого сценария он ещё не проживал. Моргает озадаченно и загнанно, не в силах произнести ни слова. Со стоящими глянцевой поволокой слезами в глазах, с невыразимой тяжестью, свинцом наливающей грудь, перекрывающей дыхание. – Серёжа, послушай меня, пожалуйста, – говорит человек с голосом Олега Волкова и берёт его лицо в свои ладони. От прикосновения тёплых рук прошибает дрожь. – Мы уходили на особо секретное задание. Меня и мой отряд записали в убитых для прикрытия. Они не должны были отправлять эти данные в Петербург. Разумовскому требуется несколько секунд, чтобы просто осознать услышанное. Чтобы понять смысл всех рассыпанных перед ним слов. Он смотрит на этого человека с глазами, голосом, улыбкой, руками Олега Волкова и чувствует, как рвётся в клочья заходящееся безумным боем сердце. Как остро его укалывает паника, чтобы в следующую секунду прошить насквозь. Страшно ему почти до тошноты, страшно поверить в нечто настолько невероятно-несбыточное, когда это может оказаться лишь очередным трюком его сознания. Очередной ловушкой, которая на этот раз точно превратит его в крошево, перемолет. Испепелит. Страшно от того, насколько сильно хочется поверить. Серёжа свои холодные руки кладёт поверх ладоней, лежащих на его шее и скулах. Неуверенно дрожащие пальцы переплетает с теми, что ещё секунду назад невесомо, словно по старой привычке смахивали скатывающиеся по его подбородку слезинки. Прикосновение – нервически-изломанное, ощущающееся реальным до головокружения. Разумовский вглядывается в лицо напротив и не может подобрать слов. – Олег? – голос сдаёт, доносится надорванным сипением поверх судорожных всхлипов. Глубокий вздох облегчения, улыбающиеся глаза Волкова – реальнее некуда. – Конечно, я. Кто же ещё? Серёжа отвечать не хочет. Его паника все ещё колотит, вышибая дух. Он смотрит на Олега Волкова и умоляет мысленно: Пожалуйста, окажись правдой. Смотрит на Олега и задыхается от страха. Ведь если это – реальность, то он действительно... – Я сделал что-то ужасное... Воспоминания вспыхивают в голове одно за другим, заставляют сердце от ужаса колотиться разве что не в горле. Если это – реальность, то руки у него по локоть в крови. Серёжа, кажется, давным давно, ещё когда расправы Чумного Доктора только начинались, знал: такое он сможет простить только Олегу. Себе самому – никогда. – Ты не виноват, – говорит Волков спокойно и убеждённо, словно угадывая каждую Серёжину мысль. – Я оставил тебя одного и не оказался рядом, когда был нужен. Я допустил это. Вини меня. Разумовский лишь зажмуривается и мотает головой, пытаясь унять душащие слёзы. Произносит в исступлении, сбивчиво, кое-как проглатывая подступивший к горлу ком: – Я убил столько людей... – Это был не ты, – ответ – моментальный и безапелляционный. – Ты бы такого не сделал. – А что если... – Не сделал бы, – серьёзно, с акцентом на каждом слове, с уверенностью безусловной и непоколебимой. – Это был кто-то другой. У Серёжи перед глазами мелькают осколки-образы другого Волкова, говорящего совершенно другие слова, смотрящего на него совсем по-другому. Разумовский слушает Олега и больше не сомневается – ни на секунду, ни единой задней мыслью – что это он. Это он. Сиплые, надсаженные всхлипы рвутся из груди, и в собственных рёбрах становится тесно. Воздуха, несмотря на судорожное дыхание – недостаточно. Слова – панические, не до конца осознанные, больше похожие на лепет лихорадящего: – Я просто... Я не верил, что ты умер, я так долго не мог поверить... – Знаю. Речь – воспалённая, шелестящая сухостью обветренных губ. – Я так боялся тебя потерять, что впустил его. Он был тобой, выглядел как ты, и я поверил... Прости меня, прости, прости... – Шшш, тише, – Волков широкими ладонями гладит его по волосам, по шее, по плечам, словно напоминая: это – твоё, это – взаправду. Его голос – настоящий, отличается от того, что когда-то подделывала Птица, и Серёжа не понимает, как мог купиться на такую очевидную ложь. – Просто дыши. Я пока не понимаю, что с тобой, но обещаю, что разберусь. Всё будет хорошо. Я рядом. Серёже от этих слов так невыносимо горько, как от слишком большого счастья, в которое невозможно поверить. Он лбом упирается Олегу в плечо и рыдает, безумно и громко, в голос, между рвущими горло всхлипами шепча полусвязное: – Я люблю тебя... я так тебя люблю... Трётся щекой о плотную ткань чёрной водолазки Волкова, кожей чувствуя, как та пропитывается слезами. Долгий сухой поцелуй опаляет висок. Тихий голос Олега – бархатный, с рычащими отзвуками: – Я люблю только тебя. Волков обнимает его крепко, но не до хруста костей – бережно, словно боясь хрупкого и настрадавшегося Серёжу поломать. Проговаривает, горячо дыша Разумовскому в макушку: – Прости, что уехал тогда. И за то, что целый год пробыл мёртвым. Сережа улыбается сквозь слёзы, сквозь саднящую горечь на душе, усмехается тихо и дробно: – Прости, что сошёл с ума, пока тебя не было. Волков глухо смеётся и только обнимает крепче. Рукой проводит по Серёжиной спине до шеи и ладонь кладёт ему на затылок, мягко зарывает пальцы в рыжие волосы. Успокаивающе, почти убаюкивающе. Разумовский всё ещё дышит часто и надорванно, но уже без мандража, без сводящего мышцы напряжения. Наконец-то становится спокойно и безопасно – в руках Олега, так близко, что можно услышать неровное биение его сердца. Так правильно, привычно и естественно, словно и не было этих двух лет разлуки, злосчастного рапорта из Сирии, костяной маски птицы и мелких шрамов от осколков стекла на Серёжиных руках. – Господи, как же я соскучился, – проговаривает Волков, аккуратно отстраняя его за плечи, пристально вглядываясь в измученные карие глаза. Бережно подушечками пальцев проводит по его скулам, убирая за уши упавшие на лицо медные пряди. И тогда Олег целует его. Медленно, словно боясь напугать резким движением или слишком сильной хваткой, трепетно, вкладывая в каждое прикосновение всё смятение истосковавшейся по Разумовскому души. Серёжа целует Олега и впервые за очень долгое время, впервые за последний чёртов год чувствует себя собой. Без призрачного ощущения, что что-то потерял, без страха перед чем-то необъятным и тёмным, того и гляди норовящим вылезти наружу. Под пальцами колючая борода Волкова, его мерно бьющееся сердце. Серёжа целует Олега и знает точно, наверняка: пока он рядом, бояться нечего. Пока он рядом, у Разумовского всегда будет голос, способный вывести его из пустоты.