Чужой мир

Леви тихо вздрагивает и просыпается. Перед глазами — ровный, сияющий белизной потолок, на котором выцветают образы сна. Град камней, кровь и обглоданные рёбра, свист ветра, бурая шерсть и пронзительные голубые глаза. Алые потоки из взрезанных шей, цель, становящаяся всё ближе с каждым павшим титаном, а потом зубы размером с надгробные плиты, боль в ноге и падение в океан. В пустоту. Сердце бьётся мерно и сильно, разве что чуть громче обычного. Леви не кричит и не вскакивает от кошмаров в холодном поту — он давно к ним привык. Ужасами, наполняющими сны, пропитана вся жизнь, их незаметно сменяет реальность. Правая ладонь, обожжённая кровью титанов, горит огнём; левая нога, разорванная зубами, тупо ноет. Леви садится на кровати, ловит настороженные взгляды соседей по палате и поворачивается к ним спиной. Голые ступни касаются прохладного пола. Здесь чисто, приятно пахнет средствами для мытья, на стуле лежит свежая одежда. Леви не знает, где он, что произошло после того, как он потерял сознание, где все остальные, но разбираться с этим будет только после того, как умоется и почистит зубы. В комнате две двери. Он выбирает наугад и медленно ковыляет к ней, еле наступая на левую ногу. На каждом шаге колено взрывается болью, но Леви стискивает зубы и не издаёт ни звука. Внутри мерзко сводит — последствие взрыва и битвы. Проклятый мохнатый ублюдок, нужно было убить его при первой встрече, но надежда спасти Эрвина тогда оказалась сильнее ненависти. Зря. Леви закрывает за собой дверь и цепляется за раковину, переводя дыхание. Нужно было убить Зика в лесу, когда он читал свою чёртову книгу и насмехался; когда он смотрел, как все вокруг пьют вино; когда он бежал. Но тогда в ушах звучали собственные слова: «Плюнь на свою мечту». Между клятвой и долгом, верой и долгом, чувством и долгом — Леви сотни раз выбирал второе. Но теперь клятва-мечта исполнена. Все, кто пожертвовал собой в той битве, чтобы отвлечь Звероподобного, отмщены. Но вечно пылающую ярость сменяет не удовлетворение, а пустота. Леви жаждал боя, тысячи раз в воображении рубил мохнатую тварь на мелкие кусочки, выпутывал ублюдка из шерсти и пронзал гнилое сердце, пока Зик сопротивлялся, цепляясь за жизнь. Он мечтал уничтожить врага, а не рассечь беззащитное горло человека, улыбающегося свежему ветру и своей судьбе. Даже смысл, цель, причина этого убийства изменились. Несоизмеримо выросли, из личной мести превратились в звено цепи, ведущей к спасению мира. Отрубая эту уродливую башку, Леви должен был думать о высшей цели. Он усмехается. — Плевать. Я сделал это для тебя. Вспоротые губы саднит, без двух пальцев умываться и чистить зубы неудобно, но он не может жаловаться, когда ему так повезло выжить. Ему одному — из всех, кто был с ним с самого начала. Леви возвращается в комнату и переодевается в оставленные на стуле брюки и рубашку, с трудом натягивая штанину на левую ногу и неловко застёгивая пуговицы. Чужая одежда почти по размеру, только рукава длинные, скрывают бинты на правой кисти. Здесь нет ничего, что принадлежало бы ему. Его собственную одежду, безнадёжно испорченную, наверняка выбросили. УПМ, конечно же, забрали. Всё остальное — далеко за морем, там, куда он, возможно, никогда не вернётся. Там, где для него больше ничего нет. От его прошлого остались лишь воспоминания и следы от ремней на теле, которые со временем сотрутся и исчезнут. Леви почти верит в то, что со временем у него останутся только кошмары, которые в этом далёком, чужом мире будет не с кем разделить. Он толкает вторую дверь, закрывает за собой и слышит, как палату наполняют возмущённые голоса раненых солдат. Удивительно, что ни один из них не решился придушить во сне проклятого островного дьявола. Но Леви плевать, что они думают о таком соседстве, плевать, о чём судачат, плевать, даже если сговорятся и нападут следующей ночью. Он хромает по длинному, невыносимо длинному коридору, цепляясь за стены, пока не добирается до окна, и выглядывает на улицу. По небольшому внутреннему двору бродят пациенты, кого-то медсёстры катают в креслах, кто-то стоит, задрав голову и пялясь в небо, кто-то сидит на скамейке, баюкая обрубок руки. Леви щурит левый глаз, всматривается внимательнее и видит у дерева две светлые макушки. Напряжение, стягивающее всё внутри, чуть слабнет. Леви продолжает свой путь. У лестницы он сталкивается с медсестрой, которая смотрит испуганно и жалостливо. — Сэр, куда вы? Вам рано покидать палату, пожалуйста, вернитесь в постель. — Отстань. Он медленно, ступень за ступенью, цепляясь за поручень, начинает спускаться. Каждый шаг левой ногой — пытка, но когда медсестра подхватывает его под руку и говорит: «Позвольте, я помогу», он вырывает локоть из мягких пальцев и огрызается: — Я сказал, отвали. Она отступает, и Леви выдыхает с облегчением. Он должен справляться сам — один в незнакомом мире. Чужак, дьявол, чудовище. Он может вынести полные ненависти взгляды и злое шипение вслед, но только не доброту бывших врагов, доверившись которой, скорее получит нож в спину, чем обретёт новых друзей. Преодолев лестницу, Леви выходит на улицу и останавливается на крыльце, чтобы передохнуть. Всё тело ноет, тяжёлое, неповоротливое, будто чужое. Он чувствует себя изломанным и выеденным без остатка — и самому становится сложно поверить, что это искалеченное тело недавно легко взмывало в воздух, словно птица. Теперь он так не сможет. И сразу обрывает нарастающее глухое отчаяние — теперь это и не нужно. Видел бы Эрвин своего лучшего воина, надежду человечества. Под его внимательным строгим взглядом Леви нашёл бы в себе силы двигаться дальше. Четыре года идти вперёд его заставляло одно лишь воспоминание о пронзительных голубых глазах, решительных и благодарных, но сейчас этого недостаточно. Опустив голову и подождав, пока утихнет глухая боль в висках и болезненная пульсация в глазнице, Леви находит знакомые фигуры. Сейчас у него есть крошечная цель, он концентрируется на ней и шагает к дереву, но едва успевает отойти от крыльца, как тихий воздух взрезает звонкий голос: — Мистер Аккерман! На этот гром среди болезненного умиротворения госпиталя оборачивается весь двор. К нему присоединяется второй, более высокий, бойкий и возмущённый: — Мистер Аккерман! Леви нагоняет и опережает вихрь, из которого сотканы Фалько и Габи. Они выглядят взволнованными, но целыми и здоровыми — узел в груди слабнет ещё немного. — Чего вам, малышня? Ни одного из них острый недовольный взгляд, отпугнувший медсестру, не смущает. — Вот, — без лишних предисловий Фалько протягивает ему трость. Несколько секунд Леви тупо смотрит на неё, не шевелясь. Кажется, что принять её — значит проявить непростительную слабость, признать себя калекой, сдаться на милость всех, кто это видит. Но жестокая правда в том, что с тростью или без — он изломан, уязвим и открыт. Броня из гордости и вечной бдительности идёт трещинами. Пальцы сжимают тёплое дерево. — Медсестра сказала, вы ушли из палаты без разрешения, — обвинительно сообщает Габи. Фалько тем временем занимает место справа от Леви и пытается взять его под локоть, за что тут же получает рукоятью трости по наглым пальцам. — Я не заметил стражи, значит, могу идти, куда захочу. Если, конечно, стражей не были мои до усрачки напуганные соседи. Но они не смогли бы остановить и младенца. Он ожидает встретить в ответ раздражение, но вместо этого мелкие чему-то улыбаются, продолжая идти рядом. Палка слишком длинная, рукоять неприятно давит на ладонь, но всё же боль в левой ноге чуть стихает, и Леви ковыляет более уверенно. Под деревом его уже ждут. Армин и Жан, пряча беспокойство во взглядах, не подходят, не пытаются помочь, позволяя ему справиться самому. Хочется поколотить их тростью за то, что смотрят так тревожно, будто боятся, что он вот-вот упадёт, но, приблизившись, Леви лишь скупо кивает и медленно садится на траву. Армин, Жан и малышня устраиваются рядом, и их маленькая группа притягивает всё больше внимания. Это смешно и, возможно, опасно, но сейчас у Леви нет сил переживать. — Где остальные? — Кони в палате, — говорит Жан и быстро добавляет: — Он в порядке. — Райнер, Энни и Пик обещали, что навестят нас на днях, — докладывает Армин. — Микаса? Армин печально качает головой и выдыхает: — Ушла. Напряжение внутри окончательно растворяется, уступая место спокойной пустоте. — Где мы? — Недалеко от форта Сальта. Леви откидывается на ствол дерева и глубоко втягивает запах примятой травы, лечебных мазей и соли. Море, должно быть, совсем недалеко, а там и берег, усыпанный пеплом колоссальных титанов и окроплённый кровью сотен и тысяч людей. Неспешные волны смоют их следы и сотрут отпечатки гигантских ног, и останется только история. То, что они видели, слышали и пережили. Леви смотрит на окружающие его лица, в которых таится недоверчивая радость, и спрашивает Армина: — И что дальше? Армин смотрит в ответ, и тихая улыбка прорывается в его лёгком вздохе, едва заметном изгибе губ и сияющих знакомым блеском глазах. — Ничего. Мы свободны, капитан.