мои слова преступно просты: "я жду, что ты придешь"

мне снятся сны под цвет твоих волос я ощущаю их фантомный запах шампунь с экстрактом хны и абрикос они цветут в твоих душистых патлах я пил твой чай в котором много ягод багровых, как осенняя листва как ни мечтай мне многого не надо таких как ты обчёлся на раз-два

***

— сереж? имя легко рассыпается на составные, как слои в плохо приготовленном торте: три согласных, две гласных, жесткое «ж», мягкое «с», картавостью французского «р», и протяжные «е» и «ё». тает во рту вкусом сливочного масла и крабовых чипсов. тает во рту приторной посыпкой и пузырьками от газировки. сереж. он спит, и его длинные, забавно загнутые на кончиках ресницы то и дело тревожно дрожат теплой веснушчатой рябью над щеками. сережа пахнет абрикосами и мылом. из-под пледа торчат только его оранжевые пятки и лицо до носа. все остальное — очертаниями под клетчатой шерстью. олег одергивает плед на его ступнях и уходит курить на подоконник в другую комнату. спившееся утро бродило по улочкам питера неприкаянное, хмурое, с побагровевшими от вечного пьянства носом и ушами. спившееся утро не тревожило ни сережу, задремавшего за ноутбуком прямо на полу возле дивана, ни олега, добивающего пачку сигарет и нервно стучащего ногтями по кромке подоконника. утро их не трогало, не нападало: оно лишь тинилось за окошком абрикосовым маревом с запахом канализации и свежей выпечки. оно лишь оползало расплавившейся грудой солнца по стеклам кухни и неловко дребезжало ранними велосипедистами-курьерами по улицам. утро милосердно не орало и не будило разумовского, который наконец-то позволил себе заснуть чуть больше, чем на четыре часа. олег в этом был с ним солидарен. ради сережи олег и под одутловатый, неуклюжий трамвай цвета помидоров бы лег, и ему уж точно не сложно отложить утренние упражнения на потом, чтобы этот дуралей наконец выспался. хотелось приготовить завтрак, да из еды было только два литра спрайта и… ну да, два литра спрайта. олегу хочется сережу треснуть по лбу за такое балбесничество с собственным организмом, но чужой сон дороже. случилась дилемма: нужно было бы сходить и купить хотя бы что-то самое простое, но в то же время не хотелось пропустить момент, когда разумовский проснется. волков любил его соловые теплые глаза, обрамленные паутинкой тонких светлых ржаных ресниц. любил, как он глупо, по-совиному моргал, кое-как фокусируясь на чем-нибудь и растирая переносицу. любил его температурную до ожогов кожу спросонья и осипший голос. любил, как он жадно глотал ледяную воду и просто смотрел в окно. проходит еще два часа — это последние пять сигарет и чашка холодного растворимого кофе (мерзость). солнце бьет по окнам наглыми ладонями, тщетно пытаясь пробиться к сереже через плотные темные шторы. он вертится и беспокойно сопит: скоро проснется. олег терпеливо ждет, складывая из фильтров дурацкие словечки. любовь. сережа. мир. питер. мы. нежность. горечь. — почему ты меня не разбудил? волков бросает беглый взгляд на часы: 12:12. — загадывай желание. сережа тоже смотрит на часы и тут же старательно жмурится — думает. потом выдыхает и улыбается. свод его передних резцов рисует тупой уголок и это каждый раз притягивает всё возможное внимание олега. — чтобы ты выспался. — у меня ведь дела. — подождут немножко. разумовский морщится недовольно, но говорит теплое, грудное: — спасибо, и уходит чистить зубы. олег его любит. не-больно, правильно и щекотно между ребер. — есть хочешь? — угу-хм. — тогда пошли в магазин. сережа выглядывает из ванной и в правом уголке рта (как всегда) у него белеет пятнышко мятной зубной пасты с прополисом. — пошли в макдональдс. — завтракать? — ага. ребенок. — пошли. ребенок, которому олег никогда-никогда не откажет, если только это не будет ему вредить. потому что — ну хочет он завтракать в маке. ну хочет он макать картошку в мороженое. ну хочется ему — все лучше, чем искать его по квартирам каких-то сомнительных знакомых по университету и оттаскивать домой его пьяное тощее тело. сережа прекращает себя рушить и это не может не радовать. это не может не внушать какой-то надежды на будущее. именно поэтому олегу так сложно ему уже признаться, что он совсем скоро от него уедет. и черт знает, когда вернется.

***

сереж. сережа — каждая буква распадается на микро-истерику, на истерику на уровне атомов. она крохотная, но эффект будет, как от ядерной бомбы, потому что принцип примерно тот же. сереж. сережа — он смотрит из-под криво стриженной челки зло и обиженно, смотрит, как иисус, будь он более обидчивым, будь он более ранимым. — ты меня бросаешь. — нет же. — а как еще это назвать? я без тебя… не договаривает. да и не нужно тут договаривать. давно всё и без того понятно. олег без него тоже. — мы справимся. это ненадолго. сережа дует губы. глупо и мило, они у него розовые и шелушащиеся, и олег очень хотел бы поцеловать его здесь, при всех, но не вариант — по глазам сережи видно, что не вариант. и это горько, но терпимо. это как растворимый кофе на холодной воде без молока и сахара. — пообещай мне не умирать. — обещаю. обещай мне дождаться. — обещаю. я люблю тебя — тонким сережиным мизинцем по олеговому мизинцу. весь сережа сейчас — о любви. дрожащей и надорванной, избитой арматурами скинхедов любви, которая, неловко корчась, собирала себя по кускам и склеивала вместе осколки. на его белый висок падает солнечный блик, подсвечивая рыжину волос, кожу и несколько бледных веснушек. олег любит: этот висок, эти волосы, веснушки. этот нос, эти губы и тупой уголок в своде передних резцов. полупрозрачные, серые радужки, как мыльная вода, и острые, неровные зрачки. его неровные мизинцы и покрасневшие края кожи вокруг ногтей. забавно загнутые на кончиках ресницы и морщинку между бровей. рыбьи хрупкие кости и полусвод ребер. шрамы из детства на коленках и свежие потертости на них — тоже. олег сережу любит и пообещает ему, в целом, все, что угодно. и убьется, но сделает.

***

дурак. балбес. бестолковый. бестолковый, но свой. родной. теплый. в смирительной рубашке и с заплаканным лицом. — олег? ага. — здравствуй. у него в глазах смущение, удивление и праведный ужас. — я думал, ты умер. — а я думал, ты мне пообещал, что справишься и дождешься, пока я вернусь. у него в глазах обида и праведный гнев: — я ждал! еще немножко и сорвется на свои детские властные нотки, которые он так часто использовал, пока только разрабатывал vmeste и, кое-как высыпаясь, потом таскал олега за собой, как ручного пса. олег и не против быть его ручным псом. олег и не против быть его собакой, на которой иногда срывают гнев, но которую чаще любят и по которой скучают. — хорошо же ты ждал, что тебя упекли, — волков обводит руками комнату. — сюда. разумовский окончательно скатывается в ребячество: дуется и дрожит, хмурит свои узкие брови и закусывает щеку. плохой знак. — злишься на меня? — ты обещал не умирать. — и я жив. — но я-то об этом не знал! на крик. на собаке срывают истерику. олег обходит его койку и развязывает ремни. — только не кипятись. поздно, потому что сережа, нервный и тонкий сережа, вскакивает и лупит его кулаками что есть мочи. это совсем не больно, потому что сил в нем не больше, чем в ребенке, которым он не может перестать быть, и это не обидно, потому что волков прекрасно знает, что заслужил. и тем не менее он сграбастывает его в объятия и просто прижимает к себе. — пожалуйста, перестань. разумовский колотится у него в руках, как бабочка колотится о кокон из ладоней изнутри — легкие, шелковистые касания, полудохлые трепыхания, последние попытки что-то доказать. да нечего только уже доказывать. давно все понятно уже. — я без тебя чуть не… олег без него тоже — чуть.

***

он под батареей, как кот, свернулся и вырубился. по паркету — осколки и капли крови. маленькие, слава богу или кому-то там слава — не сильно порезался. и все равно — дурачина. олег его не будит еще семь часов. в армии пришлось бросить курить, поэтому время он коротает за затертой до проплешин в обложке книжкой маркеса. он перечитывает ее полностью в двадцать третий раз и еще пробегается по любимым кускам, пока в проходе кухни не появляется заспанный разумовский. — доброе утро. иронично — на часах 4:04. — загадывай желание. — желаю, чтобы ты больше никогда не уходил надолго. слова тяжелые и режут воздух, как масло режется горячим ножом. олег сглатывает ставшую горькой слюну. — хорошо. — где мы? — не узнаешь? это твоя старая квартира. — обои другие. и мебель. — ну так. ты же ее тогда продал. — а жильцы где? — в отпуск уехали. — меня уже ищут? олег не хочет об этом разговаривать. это причиняет боль. — олег? — да. слово выкидышем разбивается об паркет так же, как несколько ваз, расхлестанных сережей. — и что теперь? волков закрывает маркеса и откладывает его на подоконник. — мы справимся. сережа ребячливо трет глаза. его трогательные ресницы слипаются в равносторонние треугольнички цвета ржи. — хочу есть. — макдональдс? — да. но попозже. пока что я просто хочу побыть с тобой. он олега, как цепную собаку, за собой утаскивает под батарею на плед и тонкими руками и ногами обхватывает — в кокон, в сеть, в плен. не пущу. мой. не уйдешь. олег и не хочет от него уходить. в конце концов, для этого он и шел обратно. в конце концов, он ради сережи и под трамвай бы лег.