Рождение Венеры

— Выйди и порви их. Я в тебя верю, — и эта светлая улыбка, контрастирующая с извечно чёрными костюмами, действительно вселяет уверенность. От ощущения крепких рук, передающих через прикосновение всё чувство, спина покрывается гусиной кожей, а в глазах загорается огонь. Серёжа улыбается одними уголками, распрямляет плечи и уверенно выходит на сцену, сопровождаемый гордым взглядом голубых глаз.

***

Презентация проходит на высшем уровне, как и предполагалось. Ведь иначе быть не могло. Бокалы наполнены шампанским до краёв, в два глотка ещё на входе в комнату их осушают на брудершафт — глаза в глаза и со счастливыми улыбками на губах. — Я же говорил, что ты справишься, — довольно произносит Олег, проходя к столику у дивана и ставя на него пустой бокал. Сергей делает то же самое, но в его движениях и выражении лица так и просачивается смущение — скромность всегда его красила. — Твоими молитвами, — не упускает он шанса добавить в разговор лишней щепотки пафоса и отходит к Венере. — Никогда не устану ей любоваться. Каждый раз будто нахожу новые детали и поражаюсь ещё больше, хотя, казалось бы, невозможно. Он восхищённо вздыхает, бродит взглядом по полотну, спрятав руки в карманы брюк, а потом слышит еле уловимые слухом шаги, чувствует тепло родного тела и тяжёлое дыхание прямо у загривка, от чего мурашки вновь пробегаются табуном. — Ты так уверенно держался на сцене… Я смотрел и думал: «Это он всегда рядом, поддерживает и светит так, что ослепнуть можно? Чем я заслужил?». Олег делает ещё шаг ближе, осторожно кладёт ладони на талию и носом легко трётся за ушком. — Заслужил и даже больше, — Сергей шепчет тихо, но от этого вибрация по телу даже сильнее — Волков чувствует её грудью. Он смещает руки на торс, прижимает к себе ближе, а губами тычется в ухо, мажет по щеке и клюёт в висок. Зарывается носом в рыжие волосы и глубоко вдыхает. Бесконечные связки слов вьются на языке, но так и не слетают с него, потому что и без них понятно. Разумовский накрывает ладонями его руки, закрывает глаза и поддаётся. Вспышка света и тепла взрывается где-то внутри, в районе солнечного сплетения, да так, что голова кругом идёт. — Потрясающий, — шепчет Олег куда-то в шею, пальцами отодвигает ворот рубашки, чтобы пробраться поцелуями к ключицам, чувствует, как Серёжа обмякает и откидывает голову на плечо для удобства, и предохранители его сгорают с концами. Пуговицы поддаются довольно легко, и ткань белым пятном остаётся валяться на полу, когда Волков гуляет ладонями по горячему телу, выцеловывает мелкие родинки на плечах и лопатках и всем существом ощущает жар, что так и пышет от огненного мальчика. — Почему ты такой? — повисает в воздухе, а Серёжа вновь улыбается, и Олег готов душу продать лишь за то, чтобы тот светил не переставая. Он сжимает его талию, бёдра, сплетает пальцы и продолжает выцеловывать каждый сантиметр его кожи. Молочной. Ловит наконец-то его губы, когда Сергей поворачивает голову, смакует и прикусывает. Чёрная борода колется, но совсем немного, и в этом даже есть какое-то тепло, что-то родное, без чего жить уже по-другому не сможешь. Серёже так хочется чувствовать. Он заводит руку, чтобы запутаться пальцами в тёмных волосах, провести ногтями по загривку и притянуть к себе плотнее. Притирается бёдрами к паху сзади, позволяет гладить себя везде, где захочется, и это всё, освещаемое золотыми лучами заходящего солнца, опьяняет сильнее шампанского. Их чувство — нечто пылкое, горячее, обо что обжечься можно на раз-два. Они живут, касаются, кусаются, легко воспламеняются, как самые сухие спички. И не потушить. Они словно путники в пустыне, которым воды — любви друг друга — всегда будет мало. И в каждую их встречу они пытаются насытиться, пока от переизбытка не задохнутся. В периоды, когда Серёжа вновь утопал в компьютерах, сетях, корпел над «Вместе», ночами не спал, света белого почти не видел — казалось, с ума сойдёт, — Олег был рядом, но тише воды и ниже травы. Просто смотрел со стороны, скучал по теплу его тела и горящим глазам, что не к экранам прикованы, а ему в голубые заглядывают. И от этого дикого желания горели губы, пальцы ломало — так хотелось дотронуться. Но ждал. Терпеливо, долго, но ждал и дождался. Теперь проще. Серёжа сам подставляет Олегу шею, целует, пробираясь языком в его рот, дышит часто и мычит от охвативших с головой ощущений. — Ты такой же, как она, — оторвавшись от мраморной кожи, кивает Волков на картину и заставляет Серёжу смотреть, невесомо коснувшись кончиками пальцев его подбородка. — Манящий, — переводит взгляд на него, а ладонью оглаживает линию подбородка и щёку, — вечно красивый, не-зем-ной, — по слогам восторженно выговаривает он, уткнувшись лбом в его висок. — Смотри. Не своди глаз. Он напоследок ведёт носом, вдыхая запах солнца, и отходит к дивану. В одно движение выуживает презервативы и смазку и аккуратно, чтобы не отвлекать Серёжу, кладёт их на софу перед картиной. Снова встаёт за спиной, снимает рубашку и бросает на пол, где чёрным контрастом она выделяется на Серёжиной белой — Инь и Ян. Грудь к спине, кожа к коже — вновь пожар. Олег руками спускается к бляхе ремня, неторопливо расстёгивает пуговицу и ширинку, вжимаясь бёдрами в ягодицы, и опять целует. Сначала нежно, еле ощутимо, потом широко, оставляя влажные следы, прикусывая зубами и снова зацеловывая. Будь его губы намазаны люминесцентной краской, Разумовский светился бы ярче новогодней ёлки — так, что даже самое насыщенное полярное сияние позавидовало бы. Серёжа не знает, куда деть руки, так что просто накрывает ими ладони Волкова, скользит пальцами по запястьям и сам направляет. Они выпутываются из брюк немного неловко, пускают смешки, но скоро возвращаются к делу. Огладив мягкую кожу ягодиц и бёдер, Олег выдавливает на пальцы каплю смазки, растирает, согревая, а губами всё так же примагничивается к лопаткам и шее. Первый палец входит неторопливо, хотя и без ощутимого дискомфорта. Серёжа блаженно прикрывает глаза, сумасшедше улыбаясь, а золотистые лучи солнца путаются в копне янтарных волос, и Олег смотрит так, будто гораздо большего внимания в помещении удостоена вовсе не картина за пару-тройку миллиардов долларов, а этот обычный мальчик, пробуждающий даже в напрочь окаменевших сердцах необычные чувства, заставляя ожить. Когда три пальца двигаются в нём свободно и сам он насаживается активнее, Волков разрывает упаковку презерватива, аккуратно раскатывает его по члену, выдавливает дополнительно смазки, пристраивается и, перехватив одной рукой Серёжу поперёк туловища, размеренно входит, чувствуя, как стенки сжимаются от непривычки. — Я так скучал по этому, — признаётся он, сжимая в свободной ладони его бедро. — Можешь сам задать темп, Сергей, — голос понижается на пару тонов, хрипит и обволакивает бархатом все внутренности, а у Разумовского крыша едет от этого взаимопонимания, выражаемого с нотками приказа. И он делает. Конечно, делает. Раскачивает бёдрами, снова переплетая их пальцы, забывшись, откидывает голову на плечо, закрыв глаза, но тут же возвращает взгляд к Венере. Олег молча улыбается, а в океане его глаз плещется неисчисляемая нежность. Он почти не двигается, смотрит завороженно и всё так же исследует руками тело. Иногда меняет угол, чтобы попадать по простате и слушать рваные выдохи, ловить стоны губами и вжимать в себя, потому что тот теряет хватку. — Оле-ег, — чёлка спадает на лоб, щёки краснеют, а уши уже буквально пылают — в большей степени, от поцелуев и редких укусов. — Тише, — шепчет тот, снижает темп и выскальзывает, улавливая слухом вздох недовольства и разочарования. Он обходит его, усаживается на софе — зелёные глаза прикованы к нему. — А-а, — Волков качает головой и ладонью приподнимает подбородок. — Туда смотри. Едва вымолвив это, он припадает губами к животу, кожа на нём сразу же покрывается мурашками, а Сергей вздрагивает, но наоборот придвигается ближе. Укладывает руки на острые плечи и через секунду понимает, что, не сделай этого, рухнул бы на пол, потому что ноги подкашиваются. То, что творит ртом Волков, действительно способно поразить наповал. Он оглаживает языком головку, посасывает, лижет по всей длине, вбирает наполовину и горячо дышит, утыкаясь лбом то в бедро, то снова в живот. А Серёжа сжимает в ладони тёмные волосы, оттягивает слабо и продолжает смотреть на картину. — Садись, — хрипит Олег, похлопывая по коленке. Тот с секундным замедлением слушается, а в голове прикидывает, насколько удобно будет заниматься сексом в такой позе на узкой софе. Расчётливый. Ему до слёз хочется смотреть на Олега, ведь никогда не надоест, в отличие от полотна, что также вдоль и поперёк изучено, но от вида которого его сейчас, с большой вероятностью, стошнит. И Олег понимает. Сам в ладони его лицо берёт, заставляя столкнуться взглядами, мечется глазами по родным очертаниями и целует трепетно, нежно, чувственно. А ведь их каждый новый поцелуй отличается от предыдущих. Насыщенный, страстный, неповторимый. В моменте. Волков отстраняется, заглядывает глубоко в душу, улыбается — зеркалит Серёжу, и вновь заполняет его жаром плоти. Осторожно и медленно, ожидая истинное блаженство на светящемся — от солнечного света и того, что исходит изнутри, — лице. — Олег, — одними губами шепчет, насаживается активнее и снова цепляется за крепкие плечи до побелевших костяшек и красных пятен на чужой родной коже. Он двигается рвано, отдаётся чувствам, то закрывает глаза, откидывая голову, так что рыжие волны плещутся по воздуху, то внезапно распахивая их, чтобы смотреть, смотреть, смотреть. Пристально, неотрывно, будто ныряя на дно без акваланга, будто падая в пропасть без страховки. Тёплая рука накрывает его член, задавая то быстрый, то неторопливый, дразнящий темп. Хрипотца низкого голоса и шумные вздохи смешиваются с высокими стонами и прерывистым от приближающейся разрядки дыханием, заполняя всю комнату, отбиваясь от голых стен — интимно, жарко, распаляет. — Се-р-рёжа, — рычит Волков, уткнувшись лицом в его ключицу, и в ладонях сжимает мягкие бёдра. Вскидывает тазом, ускоряясь, вглядывается во всё ещё светящееся, но уже ярче, лицо, видит, как подрагивают тёмные ресницы, как губы раскрываются в немом стоне, чувствует сжимающиеся вокруг него стенки и кончает с глухим рыком. Обоих встряхивает, будто током прошибает каждое их нервное окончание, а сердце почти болезненно колет — вот-вот расколется от рвущихся наружу чувств, будто хрупкая дамба, не способная сдержать громадный поток воды. — Ты… — вдруг порывается Сергей, но его нетактично прерывают тёплым поцелуем, стискивая в объятиях и прижимая к себе ближе. — И ты, — шепчет в ответ Олег и, смахнув с чуть вспотевшего лба рыжие пряди, прижимается губами целомудренно и зажмуривается так, что ещё мгновение и звёзды посыплются из глаз. Он отстраняется, чтобы теперь столкнуться лбами и носами, улыбается и шепчет правильно так: — Мы.