Как Хухля с Еськой к Чуче в гости ходили

      Хухля и Еська сидели в колючих кустах шиповника, не сводя блестящих глаз с сада. Вокруг розовые цветы с одуряющим ароматом, пчёлы гудят, над головой крохотное гнёздышко с тремя яйцами в пятнышко. Но Хухля* и лешачонок не мигая смотрели туда, где возились люди.       — Шашлык жарят, — потянул носом Хухля и облизнулся. — Я ел один раз. Вку-у-усный…       — Да чего ты ел! — отмахнулся Еська. — Козу старую молнией убило, и её в овраг выкинули. А эти барашка жарят, молоденького. А вон, видишь, на хуëчки похожи — это острые колбаски. Чуча рассказывал…       — А у козы вымя было, — задумчиво вспомнил Хухля.       Нарядные человечки веселились и бегали вокруг дома. Все в ярких одеждах, а на головах волосы, мягкие и красивые. Хухля вздохнул и по своей лысой головëнке провёл — шерсть на спине выросла, а на голове нет. Еське повезло — он весь цветами зарос. У его лешачьей родни мухоморы на голове росли, а у Еськи — ну прям красота неописуемая.       — Шебутные, — покачал головой Еська, задумчиво глядя на людей. — Бегают, бегают… Жизнь короткая — торопятся, а всё одно никуда не успевают.       Хухля не слушал, а смотрел на мангал. Оттуда тянуло вкусно, и у них обоих слюнки текли. Чуча давно и упорно их в деревню зазывал. Жратвы вкусной обещал и о всяческих новых человеческих чудесах рассказать. Еська особенно всякое интересное и непонятное любил и, главное, чтобы блестело. У него в дупле чего только нет: и стëклышки, и блестящие пивные банки, и даже цепь велосипедная. Еська на мир с лесной опушки посмотреть любил и Хухлю с собой звал. Хухле-то можно — он сам себе хозяин, а Еська от Дедушки сбегал, а потом от его хворостины улепётывал. Но на опушке земляника слаще, чем в чаще, — вся солнцем пропитана. Небо синее-пресинее, а высоко невидимые жаворонки звенят, всю внутреннюю сущность наружу выворачивают. Вокруг леса поля бескрайние — от пшеницы золотые, от льна голубые… А в полях полевички и ерошики бегают, тоже в гости зовут. Но у них ничего вкусного нет.       Сегодня они ещё затемно пришли, но пока из чудес только машину увидели. Так-то машины они уже видали, но издали, да и то всё тракторы, а эта прям рядом и другая совсем. Плоская, блестящая и влажная от росы, она возвышалась, как заморское чудище. Еська вокруг бегал, любовался и даже полизал её от переизбытка чувств. Хухле же больше колеса понравились, и они немножко подрались, выясняя, что лучше. Чуча из дома мохнатым клубком выкатился, обоим навалял и велел в кустах сидеть.       Чуча модный. Когти на лапах алым человеческим лаком накрашены, хвост начесан и духами пахнет, а на тонкой шее спиральная открывалка на шнурке. Красота! Хухля с Еськой посмотрели уважительно. В деревне из родни только он да овинник остались. Овинник старый и злой, лучше не соваться. Прибьёт и не разберëт, свои иль чужие. А Чуча добрый. Ещё бы ему добрым не быть, в таком-то доме. Люди богатые, дом отстроили двухэтажный и досок деревянных в углы не вешали — живи не хочу. Не то чтобы Чуча досок боялся, но без них лучше. Когда-то тут старый дом стоял — плохонький, покосившийся. Как его сломали, старый хозяин сразу ушёл, и теперь Чуча-жировик** тут дела воротил и Хухлю с Еськой угоститься звал.       — Чуча водочки обещал принесть, — вздыхал Хухля.       — Раз сказал — принесёт. Если сам не выпьет. А мне он конфет обещал, — мечтал Еська.       Люди долго на улице сидели, мясо ели и музыку слушали. Музыка была ужасная, но мясом так пахло, что Хухля всё слюной залил. Еська с голодухи ветки жевал и даже парочку червей съел. Когда стемнело и люди наконец ушли, Чуча снова выкатился и принёс закуски: остатки мяса, острых колбасок, шоколадных конфет и бутылку.       — Я жареные хуи жрать не стану, — насупился Хухля, глядя на колбаски, и шëрстка на его загривке тоже недовольно поднялась.       — Выпендриваться ты много стал, вот что, — покачал головой Чуча. — Ты сто лет назад и сырые ел да нахваливал.       — Я хуи никогда не ел! — возмутился Хухля.       — Зато батька твой лопал. Лопал, лопал!       — Рубал будь здоров, — подтвердил Еська и захихикал.       Выпив, он занюхивал цветком со своей головы и совал в рот конфету. Блестящие и яркие фантики же складывал аккуратно, чтобы с собой забрать. Хухля, тоже выпив горькой, пьянящей жидкости, задумчиво тыкал коготочком в колбаски, но есть не решался.       — На старом капище рудожëлт расцвёл, — рассказывал он Чуче, охочему до новостей. — Красивый, бродяга. Мерцает в ночи… Скоро подрастёт, бегать станет.       — А старый Шошарь из своей норы весной так и не вылез, — вздохнул Еська. — Был Шошарь и кончился.       Хухля фыркнул:       — Ну и радуйся, чего вздыхаешь? Забыл, как он тебя обижал?       Шошарь всё с Еськиной головы цветы рвал и на весь лес вещал, что Еська не местный и не из шишки народился, а не иначе как иноземный ельф с его заделкой постарался. Убеждал всех, что порядочным лешим такое не положено, пока от Дедушки по своей чешуйчатой башке не получил. Зато теперь Еська самый красивый в лесу. Мавки за ним так и бегают, а Еська от них. Дурные — в воду затянут, и Дедушка не спасёт.       — Чего ещё нового? — спросил Чуча.       — Ну чего… Лес и лес. Стоит и стоит. Бабка Первуша с бабкой Синихой подрались. Опять дальнюю топь не поделят. Биологи были, пробы брали. Мымр вылез, спросить хотел, какие анализы будут делать: минералогические или микробиологические, а биологи не ответили — торопились, наверное, очень, по-большому только сделали и убежали.       Хухля кусок шашлыка в пасть запулил и продолжил. Рассказывал он интересно — про Храпушу с Каркушей, и про Трёхглазика, и про слюнявого Зюзю. Чуча жадно слушал, охал и водочки подливал.       — А ты нам чего интересного скажешь? Хотя чего тут за забором увидишь… Всё тарелки за людишками лижешь?       — Ну и лижу. Вы вон нашу феррарьку сегодня лизали. Вкусная? — ехидно спросил Чуча.       — Ах ты…       И Хухля треснул его колбаской по голове. Чуча тут же взвился и в драку полез. Еська в драке не участвовал, наоборот, подальше отодвинулся. Под шумок ещё водочки тяпнул, сорвал с головы ромашку и стал задумчиво лепестки обрывать, бубня что-то под нос. Последний оборвал и со вздохом «Опять не любит» стебелëк выбросил. Чуча тут же от Хухли отстал и посмотрел заинтересованно:       — Это кто же его не любит, такого красивенького? Еська, приходи ко мне жить насовсем — я тебя так любить стану!       — Вдвоём тарелки лизать будете, — ввернул Хухля. Подобрал брошенную колбаску, повертел и всё-таки сунул в рот. — Только Еську Дедушка не пустит, — добавил он с набитым ртом. — Ему за сегодняшнее и так влетит.       — А ты оставайся, — гнул своё Чуча. — Старый хер сюда не сунется. Конфеты каждый день будешь лопать, и все с фантиками! А знаешь чего у нас есть? Про волшебный шкаф я рассказывал?       — Холодильник, что ли? Да говорил уже, — отмахнулся Еська. — И про телевизор тоже.       — А ещё интернет у нас, во! Великая вещь!       — Чего?       — Это вроде тоже телевизор, но не телевизор.       — Ну и зачем им два телевизора? — спросил Хухля.       — Два! — пренебрежительно фыркнул Чуча. — А четыре не хочешь? Во всех комнатах по углам стоят, а интернет маленький, его с собой носят. По нужде захотел, например, — сиди и смотри.       — Без этого не сидится?       — А может, и нет. Статусы у них там… Поставил новый статус и погадил сразу. А нет статуса…       — И говна нет? — заинтересованно спросил Еська.       — Человека нет.       — Бедненькие…       Возле дома неожиданно фонарь загорелся, будто маленькая луна. Хухля с Еськой глаза вылупили, заахали и, пошатываясь, вылезли из кустов. В ярком свете фонаря десятки мотыльков летали, со стуком бились об огненную лампу и падали на землю. Еська их жалел, подбирал, гладил крылышки и мохнатенькие тела, дул, и мотыльки взлетали. А тех, которых подбирать не успевал, Хухля с чавканьем пожирал. Чуче тем временем к Еське приставать надоело, и он полез к Хухле. Зная, что тот конфетами не прельстится, вытащил откуда-то гвозди и стал ему показывать.       — И на кой они мне? — Хухля крылышко изо рта выплюнул и зевнул. — Там хуëв жареных не осталось?       — Как на кой? — изумился Чуча. — А звенят как! А блестят как! И хуй тебе будет!       И свой собственный показал — мохнатый и в полосочку.       — Вот же озабоченный! — рассердился Еська. — Совсем чокнулся тут со скуки! Никуда Хухля не пойдёт — у него свой дом имеется, и он его никогда не бросит. Там незабудки расцвели, и кувшинки, и водяной орех, а у вас одни только феррари с мангалами. А будешь приставать, мы тоже больше не придём, — заявил он. — Пойдём к овиннику.       — Ага, ага — он прям ждёт не дождëтся! Только он нынче не овинник, а элеваторный. Гонору — выше крыши. Как придëте, так и свалите. А хуя у него и вовсе нет!       — Потерял? — испугался Еська, а Хухля захохотал:       — Феррарькой отдавило!       Еська, пьяненький и добрый, сразу прослезился, овинника жалеть начал и в гости к нему проситься.       — Ещё не хватало! А вдруг он твой тоже оторвёт, чтобы не обидно было. И вообще, поздно уже, — сказал Хухля, посмотрев на восток, где над горизонтом бледная розовая полоса появилась. — А точнее, рано. Пойдём, Еська, домой, а то Дед нам обоим статусов пропишет. Ты нам, Чуча, в следующий раз жареных хуëв побольше принеси — больно вкусные.       На полях таял туман, и травы от росы серебрились. Лес просыпался. Скоро первые лучи коснутся макушек деревьев, защебечут птицы. В чаще было ещё темно, настолько густо сплелись кронами вековые деревья. Но и там всё скоро зашевелится, зашумит, завозится, и все обитатели примутся за привычную хозяйственную деятельность. А в полдень солнечные лучи всё равно пробьются сквозь густую листву, вызолотят стволы древних дубов и землю, покрытую мхом и листвой, и Хухлин ручей до самого дна будет пронизан солнечными стрелами, отчего зеленоватая вода мерцать начнёт. Ручей поблёскивал меж высокой травы и звенел чуть слышно. Хухля вдыхал привычные запахи воды и леса и размышлял, что Еська прав. Разве можно променять всю эту красоту на душный и тесный деревянный дом? За забором и мира не видать, а внутри лишь цветочки да чахлые кустики.       А Еська шёл по тропинке и думал, что Чуча всё-таки гад. Как Хухле — так шикарных гвоздей предлагать, а ему — конфет дурацких…