Реальность..наверное.

...Рыжий сидит слишком тихо. Он сжался и опустил голову, обнимая колени, как будто отгородившись от всего мира. Как будто он изо всех сил пытается заставить свой организм начать синтезировать колючие иголки, как у дикобраза, чтобы хоть как-то защитить себя. На рыжего всегда приятно смотреть — у него бледная тонкая кожа, по плечам и скулам яркие веснушки, свежие затягивающиеся шрамы на костяшках, видимо, от недавней драки. Глаза цвета солнца. — Ты гораздо симпатичнее, когда не хмуришься. Тянь только и делает, что фотографирует рыжего, у него даже папка отдельная есть с его фотографиями. И каждый раз, когда он добавляет очередную дюжину снимков, думает о том, что его солнце почему-то старается отвернуться от него, игнорировать и избегать, вложив в это все упорство. Тянь иногда задумывается: «А какого хера, собственно? Я что-то делаю не так? Или что?». Пару дней назад на перемене Тянь стоял в коридоре, оперевшись затылком о стену. От неё веяло прохладой, и это хоть немного успокаивало боль в висках. Мигрень, честно, уже заебала, потому что приходится терпеть ее из последних сил — таблетки не помогают, если пить их каждый день. Ничего уже не помогало, но в тот момент Тянь устало прикрыл глаза и медленно втянул воздух через нос. — Хочу к нему — на выдохе и очень тихо, будто за это его могут убить. А ведь так и есть. — Где он сейчас? Тянь устало мнёт лицо ладонями и хочет разорвать себе голову пополам, если так будет легче. Единственное, на что его хватает — сунуть руки в карманы и идти, еле перетаскивая тушу, с трудом держать голову выше, спину ровно, походку — легче. Искать его, через силу улыбаться каждой девке по дороге в его класс, приветливо махнув рукой. Сдержать рвотный позыв, потому что есть совсем не хочется, но надо было бы. Хочется курить и глотать кофе литрами. А если и жрать — то только еду, которую готовит рыжий. Дойти. Смотреть на него, встав у противоположной ко входу стенке. Откровенно пялиться тяжелым взглядом, полным отчаяния, и думать: «Ну обернись уже, скоро же звонок», — но Тянь срать хотел на звонки ваши и уроки. Намного приятней следить за каждым его движением, смотреть, как он раздаёт всем средний палец и, ну блять. Улыбается. Вдруг очень тянет на приключения. Хочется убить этого лысого мудилу, потому что кто он такой вообще? Почему ему рыжий улыбается так искренне и радостно, а Тяню достаются лишь удары в солнечное и угрюмая недовольная рожа? Тянь с самого детства знает, — из воспитания братца, огромное ему «иди на хуй» — что уметь надавить морально, даже не приблизившись, у них в крови. Вот, как сейчас: обрасти темной аурой, угрожающе сдвинуть брови и сверлить взглядом. Долго и упорно. Работает безотказно, тот чувствует, смотрит в ответ и, ей богу, накладывает в штаны так, что отшатывается на шага три. Перекидывается с рыжим парой неловких фраз — по лицу видно и нервным размахиванием ладонями — и исчезает в конце кабинета. Потому что никто не должен приближаться. Никто не должен трогать. Никто, кроме него самого. Сейчас другое. Сейчас рыжий открыт и беспомощен, он у Тяня дома, где только мрак и пустота. Достаточно иронично, на самом деле, потому что многие говорят, что дом олицетворяет его хозяина. Окей, тогда Тянь — та самая бесполезная хрустальная ваза, которую мама всегда бережёт и не кладёт в неё цветов или ещё чего, что там в эти вазы пихают. Она лежит где-то на полке, пылится никому не нужная, внутри пустая, снаружи расписная. Но Тянь хочет, чтобы в него всё-таки залили воды — какой, вообще не важно, хоть кипятком ошпарьте — и чтобы это был именно рыжий. Сейчас Тянь хочет быть рядом хоть минуту, даже если после этого распятие последует. Не волнует и никогда не станет. Тянь медленно тянется, чтобы коснуться его руки, специально, чтобы не спугнуть эту тихую атмосферу, хоть рыжий ее и наполняет напряжением, как всегда это и было. Тянь аккуратно касается руки, ненавязчиво тянет вниз, заставляя опустить ее, но рыжий упорно отказывается это делать — напрягает мышцы, злобно скидывает руку. — рыж? Тянь ждёт колкое «иди на хуй» или «отъебись», но слышит нервный выдох и шмыгание. «Что, простите?» Вокруг вдруг становится как-то слишком тихо и нервно. Не верится, быть того не может. Тянь чувствует, как у него заболели глазные мышцы — слишком сильно округлил глаза от удивления. Осознание происходящего приходит не сразу, но Тянь понимает, как и самому становится хуево. Он старается без шорохов и лишних звуков сесть напротив рыжего, но ламинат предательски скрипит, а рыжий испуганно вскидывает голову... ...и думает, что это мерзко — вот так сидеть у Тяня дома и, блять, распускать сопли по его невъебенно дорогому паркету, на который он за всю жизнь работы в сраном продуктовом не накопит. Шань упорно старается восстановить дыхание и угомонить глаза: ну перестаньте же вы слезиться, че за херня? — Шань. Да блять, что ж такое. — Шань, посмотри на меня. Быть нежным с рыжим не выйдет, Тянь знает наперёд, потому что это не в его стиле. Но сейчас, кажется, далеко не тот случай. Поэтому хочется мягко коснуться его запястий, обвивающих колени и сжать их крепко. Преодолевая сопротивление, естественное и инстинктивное. И в череде неконтролируемых мыслей Тянь ловит фразу, которую как-то раз случайно сгенерировал: «Рыжий похож на бомбу», — и это чистая правда. Только вот Тянь не сапёр. Он не знает, когда Шань взорвется, когда тот решит подорвать Тяня, оставив его с пеплом и без того горящего вокруг него мира, или же взорвав его самого. До сих пор не знает, какие провода перерезáть, чтобы эту убийственную машину обезвредить — это остаётся неразгаданной тайной, и сейчас рыжий, совсем забыв о слезах, поднял голову, чтобы, наверное, бросить что-то язвительное, что-то очень матное, но вот.. Видит перед собой до боли в груди знакомое и, черт, такое красивое лицо. У этого лица слезятся глаза, он смотрит так, будто понимает все, но нет. Он не знает ничего: как сердце сходит с ума, как оно бешено колотит по рёбрам, разрываясь, какие у рыжего кружатся мысли, которые он недавно так упорно прогонял из головы и готов был самому себе ебало об стену за такое разбить. И ещё думает, что скрывать, кажется, уже нечего и сдерживать слезы при Тяне оказалось трудней, чем перед матерью или в пустой комнате. Закрой глаза. Сосчитай до десяти. Вдохни, выдохни тихо. И почувствуй, как на тебя накинулись, чтобы крепко прижать к себе, обвести руками, отдать все тепло своего тела твоему ледяному. — Шань, — тихо шепчет в ухо, — что бы не случилось, я здесь. — он, кажется, мягко целует в шею — Я рядом. Тянь ожидает чего угодно и думает: «Ну не тяни, давай, влепи уже кулак под ребро, оттолкни, чтобы на скуле кожу содрать». Но ничего не происходит. Рыжий только зарывается носом в плечо и сжимает в пальцах темную футболку на его спине. «Господи, блять, рыжий..» Тянь закрывает глаза, кладёт одну ладонь на его затылок, второй по спине водит — это помогает почувствовать себя легче. Раньше его так успокаивал брат, когда он ревел из-за сломанной машинки, упавшего на землю мороженного и закопанного щенка. Нет. Нет, нет, здесь и сейчас. Рыжий. Рыжий, рыжий, ну же, только рыжий! Он, кажется немного успокаивается и отстраняется, все ещё сминая его футболку, только уже у швов, на боках. — Тянь.. — говорит совсем тихо и пытается вывернуться из рук. А что Тянь? Тянь от таких тёплых объятий смешанных с грустью и слезами совсем поплыл. И от осознания того, что больше милости от рыжего можно не ожидать, становится больно. Скорее всего, рыжий начнёт избегать его на следующий же день. Но здесь и сейчас Тянь думает о том, что хоть немного, но счастлив. Эгоистично счастлив чужими слезами, красными раздражёнными глазами и трясущимися от боли руками. Телом, что несправедливо страдает. — Что? Голос прыгает от напряжения в глотке. Ее будто сдавливают чьи-то руки, Тянь уверен — руки рыжего. Именно он убивает, вонзает в спину нож, крутит нервы на пальцах и скидывает в обрыв, пнув ногой. Ломает Тяню колени и вырывает сердце. Дрожь чувствуется не сразу и не ясно от чего именно она появилась: от мыслей, или от осознания того, что Тянь только что натворил? Ладонь на щеке, большой палец мягко проходится по коже, стирает очередную слезу. «Господи, помилуй, я хочу жить», — дышит чаще, боится, но продолжает, потому что рыжему, кажется, нормально. Он подставляется под прикосновения, закрывает глаза, склоняя голову на одну сторону. — Так что ты хотел? — смотрит, старается запомнить все, как оно есть. Вот же он, рядом совсем, ты трогаешь его и не чувствуешь боли. Только если душевной. — Ненавижу тебя, — все так же не раскрывая глаз. — Ненавижу, Хэ ебанный Тянь. — Да, — хмыкает и на слух это пиздец как мрачно слышится. — Да.. я знаю. Рыжий окончательно забывает то, что твердил себе каждый вечер перед сном, то, что обещал себе каждый ебаный день, когда ранним утром распахивал глаза, потому что проебывает секунду, в которой он ладонью хватает шею, притягивая к себе. А потом уже осознаёт, что натворил. Касание настолько невесомое, что кажется, будто его и нет. Равновесие рыжий держать уже не может, рука на его колене, сердце где-то на полу валяется — так часто бьется, что удары сливаются, и кажется, будто оно остановилось. То же и у Тяня. Дайте корвалола — может, выживет, но это как если бы открытый перелом пластырем заклеили. Выживет, только если сейчас глаза закроет, уложит горячие руки на затылок и ответит. Без даже самой незначительной мысли в голове. «Хватит уже думать», — как бы иронично не звучало, думает Тянь, но двинуться — хоть на один миллиметр — очень страшно. Вдруг рыжий испугается? Вдруг он все осознает и с криками и руганью убежит от него? Нет, этого не должно произойти, но, Боже.. Рыжий, что ж ты творишь... Он все настойчивей мнёт губы, ожидая ответа, он притирается ближе, пытаясь усесться на коленях, он держит его шею, будто для того, чтобы не отстранился, даже если не ответит, и это рвёт последнюю нить, которая держала Тяня в трезвом уме. Он резко набирает воздух носом и приоткрывает губы. Дрожь в теле только увеличивается, но никого это не останавливает. Рыжий испуганно вздохнул, быстро очнулся. Тяня вдруг копьём пронизывает страх. Не утешение ли это? Не пожалеет ли он потом? Не сойдёт ли их общение на нет и не вернутся ли они к тому, с чего начинали? Он продолжает мягко целовать рыжего, пытаясь угадать, чего он хочет, и, кажется, угадывает, потому что на затылке пальцы сжимают волосы, вдохи слышны все чаще. Сейчас они близки физически, но.. «Что он чувствует?». — Шань.. — он говорит тихо, отстраняясь совсем немного, будто боясь потерять это расстояние, которое стало таким ничтожно маленьким, — если ты не прекратишь, я не смогу себя остановить.. «Ну же, рыжий! Скажи, что не думал, что делаешь, беги! Я не буду тебя держать, ну же!», — стискивает зубы. Рыжий найдёт себе человека лучше Тяня. Он отпустит его, если этого захочет Шань, но он упирается лбом в лоб и говорит то, что Тянь не ждал услышать: — Так не останавливайся. Это было похоже на призыв, на разрешение, на небольшую гонку. И такой ответ хоть и — в глубине души — был желаем, но не успокоил переживания Тяня. В горле образовался ком, который он дважды пытался проглотить, но не смог. Рыжий смотрит в глаза Тяню и пытается отдышаться. Он сам себе с трудом признавался, что ему сейчас спокойно с Тянем, что ему нравится быть зацелованным этим человеком. И сейчас эти две блуждающие души хотели одного — приблизиться и снова утонуть в чужих губах, руках, слышать сбитое дыхание, ощущать частый стук сердца. Тянь лежит, думая о том, что все лучше, чем хотелось: мерное дыхание на груди, ладонь на пояснице и разливающееся счастье, ощущающееся во всем теле. Тянь медленно обвивает рыжего руками — будто все ещё боясь его реакции — и притягивает как можно ближе к себе. — Теперь все будет хорошо, — шепчет Тянь, зарываясь Носом в короткие рыжие иголки, — обещаю тебе.