пепел мягко опускается на землю.

пепел мягко опускается на землю.

Сяо считает, что Итер похож на солнце. На маленькое такое, ручное солнышко, что светом своим тёплым разрезает густой тёмный дым, облепивший защитника полностью. Волосы светлые, точно смесь золота и свежего молока, водопадом струящиеся по юношеским плечам, миловидное лицо, обрамлённое вьющимися прядями, и добрая улыбка — всё в парнишке напоминало ему небесное светило. Глаза его всегда были теплы — в них защитник Якса видел покой, заботу, в них плескалась нежность, честность ко всем вокруг и любовь к людям, к миру и, что самое странное — к нему. Итер уютный — думается демону, с неким спокойствием наблюдающему за перепалкой путешественника и летающей девчонки. И сильный — добавляет, усмехаясь мысленно, нереальную для человеческого тела скорость припоминая, с которой Итер справляется с противниками. Изменения в своём собственном поведении адепт замечает не сразу, лишь спустя две недели, проведённые вместе со златовласым пареньком в походе. До этого были долгие месяцы общения, в рамки строгие загнанного, и заключавшегося в приветствии немногословном, совместном поедании тофу, перебрасывание несколькими односложными предложениями и скомканным прощанием. Но две чертовы недели, ничтожный срок по сравнению с месяцами до этого, всё сломали, перевернули, мучаться в сомнениях заставили — он и забыл уж, как мало нужно времени, чтобы начать что-то чувствовать. Просто Итер остался ненадолго на постоялом дворе и почему-то решил, что может просто так, без спросу заходить в обитель Якса, когда пожелает. И первые несколько часов Сяо правда готов был, схватив за шиворот, тащить путешественника с балкона, но... Его смех задел что-то, что тьмою давно поглощено было, ветром сдул пыль с оставшихся валяться без надобности шестерёнок, задел какой-то рычажок ржавый, за столько лет не тронутый никем, что запустил механизм эмоций, и адепт начал — архонты, нет — привязываться, не замечая того вовсе. Это была чёртова точка невозврата, тот тычок в спину, пинок под зад, из-за которого, обычно, всё идёт наперекосяк. Не так, как надо какому-то демону в человеческом облике, а как прописано судьбой ещё за долго до рождения дьявольского сгустка энергии. И это злит неимоверно, потому что ну нахуй эти эмоции, нет, нельзя снова погрязнуть в этом болоте человеческих чувств, это табу, тот запрет, что адепт выдумал для себя сам. Ведь человек умрёт, погибнет, руками той же судьбы задушенный, а он останется жить и нести тот груз воспоминаний, медовые глаза в памяти вечно храня, пока разум многовековые духи грязными руками не обляпают, вырывая те из пленки воспоминаний. А может, и вовсе не две недели так повлияли на него? Может, это началось еще задолго до поступившего от солнечного мальчика предложения о совместном путешествии? Тогда, когда его нога только ступила на балкон, а его улыбка оказалась настолько яркой и тёплой, что светило небесное лишь в сторонку отошло, сигару из-за пазухи вытаскивая? Или когда он принёс самодельное тофу, такое вкусное, что никакое блюдо от шефа с Ваншу и вровень поставить нельзя. Но Сяо эти мысли гонит от себя, как мух назойливых, головою уставшей тряся. Ничего он не привязался. Это всё ему кажется.

｡･:*:･ﾟ★,｡･:*:･ﾟ☆

Когда они перешли грань между «просто-хорошие-знакомые», поднявшись сразу до «убью-любого-кто-навредит-ему», пропустив фазу друзей, было неясно. Ясно вообще ничего, блять, не было. Просто касания, просто короткие объятия резко переросли во что-то большее. Под бóльшим подразумевались смущенные чмоки куда-то в лицо, жаркие поцелуи под покровом ночи, объятия во сне и обещания. Пылкие, от которых сердце трепещет и в комочек крохотный сжимается, готовое вот-вот отказать, истомой приятной на языке смакуемые, такие же ценные, такие же весомые, как имена партнёров. Не пустой трепет, что дурочкам наивным на ушко моряки нашёптывают, лишь бы хорошенько вытрахать их по самое не хочу, до дрожи в прелестных ножках, нет. Обещания у них особенные, поцелуями солеными связанные и кровью, уже кажется общею, скреплённые. И, если хорошенько подумать, то можно предположить, что черта та стерлась именно тогда, когда адепт накинулся на путешественника, жадно целуя, сминая мягкие губы своими. Или когда Итер податливо выгнул спину, ножками торс чужой обвивая и на поцелуй этот порывистый отвечая. Сяо нравилось чувствовать. Чувствовать руками жар тела человеческого, губы чужие на лице своём, пальцы тонкие в черноте волос, лентами бирюзы украшенных, тёплое дыхание на щеках и дрожь ног итеровских. Ему нравилась реакция человека на его касания, на поцелуи детские, на улыбки свои искренние. Ему нравилось в нем всё — и он осмеливался назвать это гордым «люблю», потому что Итер говорит, что любит. Путешественник вообще-то много чего говорит, но раз за разом повторяет неизменно честное «люблю», шепчет тепло, когда адепт льнёт к нему, обнимая крепко, выдыхает пылко сквозь поцелуи слишком взрослые, и горячо выкрикивает, шею демонскую обнимая, когда двое сливаются воедино. А Сяо вторит послушно, улыбку в ответ яркую получая. И слепнет от улыбки той, плавится от того жара, что исходит от неё. Человеческие эмоции не были ясны ему до конца, но он старался понять, что к чему. Собирал по крупице свои ощущения, свои эмоции, сопоставляя с событиями, и делал доводы. Не верные, он в этом уверен, размытые до жути, зато свои. И путешественник поддерживал его, направление верное задавал, руками бледными голову чужую от неправильных мыслей укрывая. «Человеческие чувства — сложно, но не касаться Итера ещё сложнее»,— думает демон, и проводит пальцами по спине полумесяцем выгнутой, позвонки чужие считая.

｡･:*:･ﾟ★,｡･:*:･ﾟ☆

Сегодня в воздухе напряжение висит неприятное. Нет, никто не ссорился, не обижался и не злился, и даже не собирался. Просто было такое ощущение, что случится что-то плохое. Что-то ужасное, что липким комом в горле застрянет и выйдет только вместе с криком, связки голосовые разрывающим. Неприятное чувство, оно мерзкими щупальцами нутро тёмное обвивает, но Сяо к таким выходкам привыкший. Адепт наблюдает за путешественником, краем уха слушая, что за задание даёт ему хозяйка двора, и хмыкает непонятно, когда Итер снова соглашается, натянуто улыбаясь. Не хочет ведь, глупый, но головой для большей уверенности кивает. Сначала — завтрак. Задание и вечером выполнить можно, главное сегодня. Сяо уже сидит за столиком в своей комнате, когда туда заваливается чужеземец, улыбкой яркой демона ослепляя. Солнце ещё только встаёт, но для защитника это не важно — зачем ему смотреть на общий сгусток света и адского пламени, за дохуищу километров от него находящийся, если перед ним его сидит, ручное — ты только ладонь протяни и сможешь почувствовать мягкость волос, в косу собранных, или теплоту щёк, румянцем покрывшихся. Кушать вместе давно стало их общей привычкой, и пусть защитник якса поглощал тофу лишь для виду, начать трапезу без блондина он уже не мог. Он вообще без него уже не мог: пейзажи без путешественника были скучными, однообразными, еда невыносимо пресной, музыка до ужаса однотипной, а задания — долгими и невыносимо нудными. Одиночество теперь было по-настоящему одиноким и серым, и отпускать его на миссии одиночные — словно от сердца пылко бьющегося оторвать. Сейчас, быстро скушав свои блинчики, Итер подскочил с места, наскоро обнимая парня и желая уже убежать выполнять задание рядом с разломом, но демон вцепился в него, не желая отпускать. Уткнулся носом в плечо, руками покрепче прижал к себе и злобно зыркнул вверх, так, будто зарычит сейчас, к месту грубым голосом приковывая. — Не ходи,— бубнит, что несвойственно для него совсем, и пальцы под топ запускает, дыханием тёплым бок щекоча,— У меня..плохое предчувствие,— адепт отвёл взгляд в сторону, прикусывая губу, и пальцами слегка царапнул — когтями бирюзовыми, точнее говоря, что под перчатками не были скрыты, ведь, как опыт его собственный показывает, так куда приятнее касаться человека. Да и чужеземцу так больше нравится, житель Ваншу это точно знает. Итер не любит вот эти вот предчувствия Сяо, ведь «шестое чувство» адепта никогда не лгало. Путешественник и не отнекивался — задание безусловно сложное, под силу далеко не каждому, но разве мог он отказать женщине, чьи глаза полны были сердце сжимающей тоски? Она не приказывала и не умоляла: лишь слово случайно бросила, сама того не заметив, и блондин за ниточку эту потянул, заставив всё рассказать. Он сам растормошил тот клубок, что аккуратно смотан ею был, ему теперь и разбираться с этим, крупицы горя рассыпанного в мешок собирая. — Я не могу,— шепчет тихо, к лицу родному наклоняясь,— Я сам вызвался помочь,— легко касается метки губами, глаза прикрывая, и предлагает следующее,— Если ситуация совсем выйдет из-под контроля или силы станут покидать меня, я обязательно позову тебя, Сяо. Ты веришь мне? Адепт молчит, золотые глаза напротив изучая. Хмурится в ответ на улыбку тёплую, крепче в руках своих тело податливое сжимает, а после минуты молчания, кивает, хватку расцепляя. — Обещай,— протягивает ладонь, бирюзой окутанную, и губы поджимает. Сжимает другую, белоснежную, никакими проклятиями не тронутую, и пальцы их сплетает. Итер тихо обещает, и обещание это поцелуем скрепляется. Теперь адепт спокоен.

｡･:*:･ﾟ★,｡･:*:･ﾟ☆

Итер уклоняется от атаки сверху, с одного конца поля на другой перекатываясь, меч из рук выбитый поднимает и на ноги подскакивает, боль, изнутри ломающую, игнорируя. Шипит сквозь зубы, атаку робота отражая, и оказывается сбитым с ног ударом со спины. Ещё один, и он отлетает в стену, после чудом уклоняясь от летящих в него снарядов, что все таки задели его — но не брюхо вспороли, как хотели уставшие деревяшки, а лишь по боку мазнули, чудом рёбер не касаясь. Коса, ещё с утра аккуратно руками родными заплетенная, растрепалась до одури, будто и не переплетали её лет так сто, а на теле появилось десятка четыре синяков, кровью налившихся. Он здесь уже больше трёх часов — по пути разгадал какую-то загадку, активировал колону и получил два сундука, если не считать обычный. И, подойдя к месту на карте, увидел вход в храм, что на бумажке был лишь кружочком неровным отмечен. Никакого обозначения что, зачем и куда, конечно же, не было. И парень пошёл внутрь, надеясь увидеть там лишь магов бездны или хиличурлов, но попал в какую-то заумную ловушку, выбраться из которой он не мог. Здесь творилось что-то странное — монстры были ужасно сильными, и если раньше он сносил им головы с двух-трёх обычных ударов мечем, то сейчас и десяти анемо-атак порой было мало. Умершие чудики привычно испарялись, оставляя после себя какие-то материалы, но вместо них появлялись новые, более сильные и сложные. И именно так он оказался заперт в пустом кубе без выхода и входа вместе с тремя стражами руин, что действовали не по обычному принципу, а следовали какой-то хитровыебанной тактике. И черт бы их побрал, поумневших этих стражей, он бы справился, если бы пространства было достаточно — но места катастрофически не хватало. Не хватало настолько, что бедняжка Паймон вжалась в угол, не зная, чем помочь. Она наблюдала, как её путешественника сносят с ног, видела, как ему больно и буквально ненавидела себя за свою беспомощность, повторяя про себя, какая она жалкая. Лишь в те моменты, когда громилы теряли из виду мальчонку, она юрко подлетала к нему, вытаскивая черт знает откуда еду, напитанную энергией, что помогала держаться путешественнику на ногах. Она понимала, что стоит уже позвать адепта, чувствовала, что пора, иначе будет поздно, но Итер будто напрочь забыл имя возлюбленного, пытаясь бороться в одиночку. Но когда все стражи целятся в него, синхронно выпуская снаряды, ему удаётся увернуться не от всех — и только когда парень чувствует, что двигаться тяжело, опоминается. — Сяо,— шипит, живот насквозь пробитый прикрывая, и готовится к гибели скорой, ведь стражи крутить свои длинные конечности начинают, но... Адепт успевает. Когда слышит шёпот надломленный, больше на хрип похожий, подпрыгивает на месте, копье нефритовое материализуя, и ищет-ищет-ищет путь к душе родной, что светом прерывистым сияет, чуть ли не погибая. И успевает. Итера не видит, но опасность устраняет, не за три прыжка, как было бы с обычным врагом такого типа, а за десять, с использованием глаза бога, что напрягает безумно, но когда последний страж испаряется в воздухе, пылью на пол грязный осыпаясь, стены подземелья вдруг плыть начинают, исчезая, оставляя вместо себя поляну цветочную, сахарком заполненные, да солнце заходящее. И когда адепт на хрип тяжелый оборачивается, то становится тошно. Сердце почему-то бьётся с бешеной скоростью, в стенки грудной клетки врезаясь, скачет вверх-вниз, всё живое внутри убивая, в месиво кровавое превращая, и стремится выйти вместе с тихим выдохом наружу, через горло, адептовскую глотку в клочья разрывая. И это странно, ведь столько веков ему казалось, что нет больше того самого механизма, пускающего проклятую кровь по венам, нет органа чувств, дарующего жизнь, ведь и не живет он вовсе вот как несколько тысяч лет, и что все те эмоции, которыми щедро одаривал его Итер — блядская ложь, иллюзия, самообман, потому что просто хочется. Но сейчас ведь ему совсем не хочется клокочущей боли. В животе не бабочки, и даже не их останки — внутри поселились самые настоящие живые кошки, острыми когтями душу царапающие и пушистыми хвостами остатки разума разгоняющие. Только сейчас доходит, почему сердце рвалось выскочить из груди, когда мягкие ладони Итера любопытно поглаживали адептовские плечи. Это ни в коем случае не иллюзия, не ложь, не шутки сошедшего с ума мира, это настоящие чувства, настоящая химия, о которой пишут в слащавых книжках, что с упоением читает Паймон. Он начал понимать, что такое чувства. Верные догадки он строил, правильно делал, что сердце ослеплённое слушал. Но, блять, незачем она ему, любовь эта, правда..?

он не должен был влюбляться. от человеческих чувств одна только боль.

Дрожащие ноги юноши напротив подкашиваются, и тот падает на колени, глухо с землей соприкасаясь. Сяо, смотря на это, думает, что сейчас либо самый красивый закат в его серой жизни, либо конец этого ёбаного мира. Потому что солнышко гаснет. Мягкая улыбка дрожит, но не спадает с бледнеющего лица, пока по щекам бегут горячие слёзы, потому что, блять, невыносимо, умирать это чертовски больно. И Итер, возможно, даже рад такому исходу событий. Возможно. Есть много причин жить — например, редкие, но искренние до слёз в глазах улыбки адепта. Тёплые руки, что только его касаются, мягкий голос, от кошмаров спасающий, объятия крепкие-крепкие, что вылезти из них никак нельзя, да и не хочется, и... Сяо. Он одна сплошная причина жить. — Сяо...— шепчет, и сразу же в кашле заходится, сгибаясь ближе к земле, пачкая кровью ярко-зелёную траву,—..прости. Прости меня, прости,— последние силы на извинения тратит, роняя на чужие ладони горячие слёзы. Что? Как адепт так быстро появился рядом с ним?— Я нарушил обещание, прости... — Молчи, придурок!— рычит, захлебываясь в эмоциях, и хватает за плечи,— Не смей говорить. Я отнесу тебя к... отнесу тебя... Чжун Ли. Статуя, точно...— бубнит для себя, окровавленными руками с чужого лица влагу утирая. Злиться хочется до одури, кричать, как на нашкодившего ребёнка, но не получается совсем. Не сейчас, когда в его руках Итер такой... полумёртвый. Прекрасный до звёзд в глазах, безусловно великолепный, но еле-еле вдохи делающий. — Не стоит. Просто...побудь со мной,— Итер смерть свою давно принял, ещё когда имя адептовское шептал, не веря в спасение своё. И Сяо кивает, голову чужую на колени свои укладывая, рукой дрожащей лицо родное оглаживая. Он тоже понимает, что не жилец больше человек глупый, что закончилась его история, что не спасти ему это солнце — поглотит его водная гладь, и не выйдет оно больше погулять, луна станет править этим небесным сводом. Адепт видит, прикрыв глаза, что душа начинает гаснуть, всё бледнее становится. Паймон, до этого тихо слёзы утирающая, начинает истерить, мол, что он сидит, нужно пытаться спасти путешественника, нельзя смотреть, как он умирает, но когда демон поднимает на неё глаза, отчаяния полные, резко замолкает, ближе к голове подлетая. Гладит по голове светлой ладошкой небольшой, и всхлипывает, на улыбку чужую смотря. Итер кое-как руку поднимает, треплет будто лениво белёсую макушку и руку назад возвращает. — Никакая ты не консервная банка,— говорит тихо, но в тишине, что лишь шумом реки нарушается, это слышно очень хорошо. И Паймон хихикает сквозь слёзы на глазах, плечо чужое сжимая, и влагу с щёк утирает. Пускай он запомнит её такой — с покрасневшим лицом, заплаканными глазами, но с улыбкой. Ведь Итер любит улыбки. Сил на слова не остаётся, и юноша закрывает глаза, теплом чужих рук убаюканный. Боли не чувствуется. Лишь прикосновение губ чужих ко лбу и тихие слова, доносящиеся словно сквозь толщу воды. — Спи спокойно, солнечный мальчик.

пепел мягко опускается на землю.