Цвет молочного шоколада "kinder"

      У Ойкавы глаза – это, возможно, одно из чудес света, но Ивайзуми об этом никогда вслух не скажет, он даже «промолчать» о таком боится, ощущая острый перцовый привкус неправильности своих мыслей на сухих потрескавшихся губах. Эти самые омуты, постоянно изучающие каждого человека вблизи так, словно способны проникнуть в глубь людского сознания, разорвать грудную клетку и, по частям разобрав сердце, отыскать все самые отвратительные человеческие качества, на которые в дальнейшем можно будет хорошенько «надавить», меняли цвет чаще, чем рождественские фонарики на витринах магазинов. И каждый из оттенков проклятого коричневого Ивайзуми знал, как свои пять пальцев, даже нарёк их по-своему, подобно звездочёту, наконец-то открывшему заветную, переливающуюся в тёмной небесной бездне бесконечную мечту.       Утром, когда они вместе шли в школу, Ивайзуми наслаждался плавящимся на только проснувшемся солнце цветом молочного шоколада «киндер» - любимая детская сладость Хаджиме, оставившая своё клеймо в образе единственного лучшего друга. В это время суток Тоору был ещё сонным, но, если в других людях сонливость проявлялась в ленивых и замедленных движениях, этот парень больше прежнего дерзил и выдавал крайне острые, порой даже обидные шутки, редко когда на самом деле казавшиеся смешными. Правда просачивалась из каждого брошенного им слова, от этого было неприятнее всего – Ойкава лучше любого школьного психолога знал людей, но почему-то вне волейбольной площадки акцентировал внимание лишь на их отрицательных чертах. Ивайзуми лгать себе не любил, признавая порой, что ему нравится и это «язвительно-отравляющая» сторона друга, служащая катализатором ненависти со стороны многих соперников Тоору.       Перед тренировкой, когда в раздевалке волейбольного клуба было тихо, так как никто, кроме помешанного Ойкавы и Ивайзуми не приходил сюда раньше указанного в расписании времени, своей спокойной уверенностью Хаджиме вдохновлял цвет миндаля. В такие минуты Тоору был спокойнее всего – он настраивался на предстоящие изнурительные тренировки и получал наслаждение от рождавшегося в мышцах напряжения, заметного в потемневших венах на белых руках – он меньше шутил, зато больше улыбался, и улыбка это была подобна хищному оскалу, внушавшему трепетный ужас не только соперникам, но и соигрокам.       Во время игры Ивайзуми реже обращал внимание на своего друга – вернее, замечал он его, пожалуй, даже чаще, чем в обыденные часы, но только совершенно по-другому. На поле не было понятия «дружбы», было только ощущение полного единства – словно ты дышишь, чувствуешь, слышишь мяч точно так же, как и твой товарищ. Тоору был для Хаджиме в период тренировки как открытая книга, читать которую с каждым разом всё интереснее и интереснее. И их глаза, вопреки законам природы, приобретали один оттенок, заметить который никто другой даже при большом желании не смог бы – сладкий цвет любимого макадами.       Когда, уже затемно, они возвращались домой, уставшие, но в приподнятом настроении, готовые, казалось, своим энтузиазмом затмить любого сумасшедшего покорителя горных вершин, Ойкава становился немного мягче в своих высказываниях. А Ивайзуми, хмурый и серьезный лишь со стороны, не сдерживал душевное, безусловно, эгоистичное, ликование – пусть как можно больше людей видят только тёмную, раздражающую сторону Тоору, а ему достанется сразу обе. В такие прохладные вечерние часы, когда на улицах уже пустело, а свет в окнах становился раздражающе – жёлтым, Ойкава улыбался искреннее всего и неосознанно сокращал дистанцию между своими раскрасневшимися после игры пальцами и вечно напряжённой ладонью Ивайзуми, словно желал продлить то чудесное чувство объединения, полного взаимопонимания, что они испытывали в период игры – и кокосовый цвет его глаз, спокойный и ласкающий своей редкой сдержанностью, затмевал нарастающее с каждым годом чувство неловкости от того, что пальцы, словно живущие сами по себе маленькие змеи, тянулись к заветной ладони, возможно, до сих пор пахнувшей ромашковым кремом.       Временами, кокос сменялся волнующим оттенком орехового латте – напитка, который в период свободных от тренировок дней Ивайзуми выпивал огромными стаканами, не жалея тратить на терпко-молочную сладость последние карманные деньги. Кажется, Ойкава даже пару раз называл его кофейным маньяком. Это резкое изменение во взгляде Тоору было для Хаджиме опаснее всего – он едва сдерживал себя от предательства по отношению к другу, выражавшегося в остром, словно лезвие только заточенного кухонного ножа для резки мяса, желании послать к чёрту все предрассудки и правила «настоящей дружбы», прижав Тоору к холодной стене и, не сдерживая почти звериного желания обладать заветной добычей, испробовать наконец-то вечно ухмыляющиеся губы на вкус.       Был ещё один цвет. Правда, его Ивайзуми в последний раз видел, кажется, ещё в детстве, когда они оставались друг у друга на ночь, чтобы посмотреть записанные Ойкавой самые яркие моменты волейбольных матчей за последнее десятилетие. Печенье с шоколадным сгущённым кремом – приторно-сладкое, возможно, даже обманчиво тающее на языке, но, безусловно, манящее в свои объятия. Домашний цвет, ничем не отравленный, лишённый маски и язвительной жажды быть победителем не только в соревнованиях, но и в обыденных беседах со случайными людьми.       Ивайзуми Хаджиме любил волейбол и ореховый латте. Но он точно не был заинтересован в искусстве, тем более во всём, что так или иначе приближено к рисованию, потому что совершенно не разбирался в цветовой палитре – для него не было нескольких оттенков синего, серого или пресловутого зелёного. Более того, он совершенно не понимал, для чего люди придумывают бесконечно-много определений бедному «жёлтому», если было бы куда проще на вопрос: «какого цвета эта кофта?» ответить: «жёлтая», а не «цитрусовая», «лимонная», «шафрановая» и «какие там ещё бывают оттенки?».       Ивайзуми Хаджиме любил волейбол и ореховый латте. И ненавидел акварель. До тех пор, пока не познакомился со всеми определениями проклятого коричневого, чертовски удивительным способом сумевшими объединиться в одном единственном человеке.       Ивайзуми Хаджиме любил волейбол, ореховый латте и, кажется, был до беспамятства влюблен в своего лучшего друга. Если первые две привязанности жить ему никак не мешали, последняя стала настоящим проклятием и теперь не только портила каждый восход и закат, но и заставляла неосознанно отдаляться от единственного по-настоящему близкого, пусть и постоянно раздражающего, человека.

***

      Со временем человек привыкает лгать. Ивайзуми, кажется, привык чувствовать миндальный запах Ойкавы и не закрывать глаза только для того, чтобы в своём сознании удалить из мира все ароматы, на долю секунды полностью погружаясь в омут, пахнувший гелем для душа с миндальным маслом. Он даже привык к постоянны прикосновениям, научившись не задерживать рукопожатия только ради того, чтобы почувствовать прохладу длинных белых пальцев с восхитительно мягкими подушечками. Забавно, но жить с влюбленностью в лучшего друга можно – и это не так уж и страшно, просто нужно как можно чаще просчитывать каждое свое действие и слово, иначе, раз оступившись, рискуешь потерять всё, чем дорожишь.       Ивайзуми Ойкавой дорожил, как необходимым для жизни воздухом, и лишиться возможности писать ему перед сном «спокойной ночи, Дуракава» значило вступить в своей персональный ад, где нет ничего помимо кромешной тьмы и удушающего пекла. Именно поэтому, как бы сложно не было терпеть издевки собственного сердца, Хаджиме предпочитал наслаждаться этим страданием, прекрасно зная, что в дар получит возможность быть тем, кому Тоору доверяет больше, чем самому себе.       Ивайзуми не мог точно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он принял свои чувства – кажется, это было около года назад, когда, во время очередной прогулки после изнурительной тренировки, он нёс сумку придурка Ойкавы, умело притворявшегося, что он невыносимо устал и это «вообще-то, вредит его травмированному колену». Или, может быть, за пару дней до этого - во время игры Ойкава подпрыгнул так высоко, что его собственная тень за ним не поспевала, и тогда свет от ламп над его головой превратился в отблеск золотой короны. Но, кажется, чувства могли прийти и в день их первой встречи – в миг случайного соприкосновения пальцев, когда два мальчика, толком друг друга не знавшие, строили песочный замок, споря, где будет стоять один единственный, утерянный кем-то из детей, солдатик.       Кажется, Ивайзуми любил Тоору всегда. Возможно, ещё до того, как они оба родились – потому что, как выяснилось, жизнь до Ойкавы была черной, смазанной фотоплёнкой, а с его появлением стала безумными водными горками, периодически потряхивавшими тело так, что голова шла кругом.       И вот учеба в школе подходила к концу. А единственный волнующий Ивайзуми вопрос навис над ним мрачным облаком: будут ли они с Ойкавой и дальше играть вместе? Каждый день, прощаясь после тренировки, Хаджиме думал, что когда-то они пожмут друг другу руки вот так, под светом вечно трещащей уличной лампы, в последний раз. И больше не вернуться в школьный спортивный зал вдвоём.       Вот только быть перед Тоору сентиментальным не хотелось, и задавать ему глупые вопросы о том, что будет дальше, было путём к возможным насмешкам: «а что, без меня не сможешь?», «ты стал какой-то чувствительный, Ива-чан», «с каких пор тебя волнуют сопливые вопросы?»… Или, куда хуже – «я уже всё решил, скоро уеду». Впереди целая жизнь, но какой в ней смысл, если брошенный тобою мяч летит мимо рук единственного важного для тебя игрока.       Но вопрос о будущем решать было нужно. И, если вдруг им суждено разъехаться, может быть было бы правильнее рассказать всё, раскрыть карты и, в одном из самых удачных исходов, получить сочувственный взгляд и обещание иногда писать письма из другого города. Ведь Ойкава совершенно точно любил девушек, и за ним толпами бегали фанатки, пекущие отвратительные печенья в форме маленьких зверушек, которые Тоору ел с наигранной улыбкой – он не любил песочное тесто, вот только знал об этом один Ивайзуми. И к парням никогда интереса не проявлял, тем более к самому Хаджиме – он бы непременно заметил даже случайный долгий взгляд шоколадных глаз. Ждать ответных чувств, определенно, не стоило.       Словно догадываясь о том, что Ивайзуми давно хотел поговорить, Ойкава предложил ему посмотреть вместе какой-то очередной недавно вышедший фильм. И, как годы назад, они вместе сидели в комнате Тоору – то же забытое чувство детского веселья, тот же домашний запах порошка от домашней футболки Ойкавы, те же кокосовые печенья и, что казалось Ивайзуми самым ценным, греющий лёгкие, волнующий сердце взгляд цвета печенья со сгущённым шоколадным кремом.       - Давно мы так не отдыхали, да, Ива-чан?       Ойкава чертовски наблюдателен – он видит людей насквозь, словно обладает способностью проникать в глубь сознания любого, кто попадется на пути. И он всегда начинает разговор первый, потому что ждать не любит ещё больше, чем проигрывать.       - Ага.       Ивайзуми делает глоток зелёного чая, стараясь избежать пристального внимания глаз, цвет которых был расписан в памяти подобно именам родителей.       - Слушай, а ты мне никогда о своих планах не рассказывал. Что хочешь делать после школы?       Этот придурок даже опасный вопрос задаёт первым – всё наперед знает, всё видит, старательно изображая глупого ребенка. Ивайзуми сейчас, кажется, ненавидит его не меньше, чем желает обнять и прижать к полу, жадно выцеловывая каждую родинку на теле. Быть с Тоору так близко в маленькой комнате, пропахшей миндальным гелем и особым, принадлежавшим только Ойкаве, запахом орехового латте с…кажется, если коснуться носом острой ключицы, можно было бы почувствовать корицу - Хаджиме не понимал, откуда знает об этом...; слышать его дыхание; чувствовать, как острое колено касается бедра; видеть молочно-белую кожу; и не иметь возможности сделать хоть что-то безумное, сумасшедшее, искреннее. Ивайзуми хотел волком выть, пока Ойкава молча ждал ответа.       - Может быть, займусь рисованием, а? Пойду в художественную школу…       Ойкава громко смеется – так, как умеет только он, разрывая комнатную тишину перезвоном рождественских колокольчиков. А Ивайзуми смеяться совершенно не хочется, он хмурится, отворачивается к давно надоевшему глупому фильму об очередном супер-полицейском, и до металлического привкуса во рту кусает собственную щёку, готовясь, если будет нужно, спокойно прокусить её до мяса, только бы не простонать от сковавшего сердце отчаяния, игравшего на скрипке с голосовыми связками.       - Ты не можешь отличить бирюзовый от голубого… - Ойкава всё ещё смеётся, но смотреть в его сторону тошно, Ивайзуми хочет встать и уйти, возможно, даже не попрощавшись, но он не способен оставить за спиной долгожданный, утерянный в далеком детстве, совместный вечер. И ради возможности вновь оказаться рядом с «домашним» Тоору Хаджиме готов немного помучаться.       - Зато я знаю все оттенки коричневого, - щека, кажется, пострадала куда меньше, чем сжатые в кулак побелевшие пальцы. Глядя в тёмный, пустой угол комнаты, где в соседстве с чёрным ютится пугающее одиночество, Ивайзуми сам завязывает петлю на своей шее – цвет молочного шоколада «киндер», цвет миндаля, цвет макадами, кокосовый цвет, цвет латте с орехом и, конечно же, мой любимый цвет печенья со сгущенным шоколадным кремом.       Термины, некогда им же придуманные, словно проклятие, окутывают помещение, заставляя мрачному чёрному облаку скучиваться под потолком, и вот-вот должен был грянуть гром, разрушая выстроенные за годы, казавшиеся крепкими, кирпичные стены.       - Таких цветов не существует, - медленно говорит Ойкава, вот только лучшего друга он не обманет, его голос абсолютно спокоен только тогда, когда он теряется в лабиринте собственных мыслей и чувств. Сейчас он, как раз, находится ближе к центру, там, где сложнее всего найти правильную дорогу, и эта потерянность заметна лишь в монотонности обыденного тона, которым каждый третий рассказывает о планах на завтра, о прочитанной в газете статье или о том, что он съел на завтрак. Обманывать людей Тоору умеет, вот только Ивайзуми, знавший его всю свою жизнь, рядом с ним перестал быть человеком.       - Как они могут не существовать, если живут в твоих глазах? Или ты совсем не смотришь в зеркало, - Хаджиме успел завязать невидимую петлю, он успел встать на стул и теперь, задумчиво созерцая пол, готовился в последний раз вдохнуть свободный, свежий воздух. Вот только сделать один единственный шаг к собственному падению не так легко, когда рискуешь потерять возможность слышать, как сбито после очередной тренировки дышит Ойкава, цепляясь пальцами за ворот футболки, оттягивая его дальше от шеи, словно удавку, обнажая края острых ключиц и чистую, белую, словно крыло чайки, шею.       - У моих глаз один цвет, Ива-чан, - говорит спокойно, не двигается, словно призрак, наблюдающий театральное представление глупых, не познавших истинный смысл падения, ещё живых и дышащих полной грудью людей. И только в его дыхании слышится хрип – болезненный, словно Ойкава успел где-то простыть и теперь отлично играл здорового и полного сил человека перед тренером, чтобы он пустил его на следующий матч. Ивайзуми молчит ещё пару секунд – только потому, что хочет подольше послушать тяжелые вдохи и выдохи. Если бы только они принадлежали не их, возможно, последней парной игре, а чему-то более страстному – первому поцелую, ласкам на измятом футоне…       - Дуракава. Ты не способен даже это заметить. Твои глаза всегда разные, в зависимости от твоего настроения. Или от того, на что ты смотришь… - Ивайзуми кажется, что он герой второсортного романа, в котором все говорят так, словно стоят на пьедестале перед толпой людей и желают казаться более выразительными и искренними. Вот только Хаджиме не хотел казаться – сейчас он был открытой книгой, не лжецом и притворщиком, не другом-предателем. Он был тем, кто рушит собственную жизнь.       - И ты всё это замечал? – вот и Ойкава играть больше не может, в его голосе впервые слышится неподдельное удивление, и в конце вопроса буквы проглатываются растерянным выдохом. Оказывается, этого идиота можно застать врасплох, вот только ни к чему хорошему это не приведет – если Ойкава растерял всю свою дерзость, он на шаг к страшным решениям.       Ивайзуми наконец-то оборачивается, потому что в миг падения со стула в объятия отвратительно-жесткой веревки он хочет в последний раз насладиться любимым оттенком коричневого. Вот только в темноте комнаты на него смотрят два омута ещё неизведанного ранее цвета тёмного шоколада, тающего на кончике языка, горьковатого, но возбуждающего нервы.       - Я замечал даже больше, - Ивайзуми старается не моргать, чтобы не упустить малейшего изменения, не потерять им открытый новый цвет. Он видит сгорбившегося, побледневшего друга, на лице которого застыла неподдельная паника, граничащая с тотальным, неконтролируемым больше ужасом.       - Когда ты зол, ты сжимаешь губы так, что они превращаются в тонкую полоску. Если ты пробуешь непонравившееся тебе печенье, принесенное наивной первогодкой, ты почему-то начинаешь моргать чуть быстрее, словно стараешься развидеть тебе одному понятный образ. Во время тренировки у тебя часто болит колено, это не так заметно, но я начал понимать, что что-то не так, когда ты стал чаще дергать мизинцем на правой ладони, словно очень нервничаешь. Ты спокоен, когда растерян и очень подвижен, если чувствуешь свое первенство… - Ивайзуми готов говорить ещё очень долго, потому что, как бы ужасно это не выглядело, он искренне наслаждается отчаянием, серой дымкой окутавшим Тоору, сейчас напоминавшего угрюмого, потерявшегося в лесу странника, не желающего больше отыскивать путь к цивилизации. Впервые в жизни врасплох был застигнут тот, кто видел всё наперед, кто умело ставил ловушки, зная, что даже опытный охотник без труда в них попадется.       - И как давно ты… Замечаешь такое? – на губах Тоору сумасшедшая улыбка, уже не понятно, толи он и правда хочет смеется, толи попросту желает спрятать остатки разума за привычной маской беспечности, но Ивайзуми терпеть это не намерен. Он только что шагнул с пошатнувшегося стула и уже медленно умирал на виселице, отчаянно дергая ногами.       - Всегда.       - Такого не может быть, - Ойкава, кажется, собирается встать на ноги, но Хаджиме хватает его за колени и, вынуждая продолжить беседу, по-звериному жадно улыбается. Кто теперь жертва?       И правда…Кто?       - Правда в том, что я хочу разорвать тебя. Хочу почувствовать на вкус все участки твоего тела вот уже, кажется, больше года. Ты сводил меня с ума, и, сейчас, будь добр, пойми, какого это.       Собака, сорвавшаяся с цепи. Голодная, обозлённая на весь мир, желающая вцепиться в шею долгие годы беспечно гулявшего на её глазах уличного кота. Кто победит? Или в этой игре смысла вовсе нет.       - Разве я делал это специально? – Ойкава умеет быть невинным, если ему это нужно. Годы заигрываний со слабым полом научили манипулятора превращаться в приторно-милого парня. Это всегда выглядело отвратительно со стороны, ничего более гадкого Ивайзуми в своей жизни не видел, его воротило от одной только неестественно-милой манеры Тоору растягивать гласные, чтобы завлекать в свои цепи томными речами простушек. Но пусть он пробует эти фокусы с другими – с глупыми, ничего не смыслящими в истинности его помыслов людьми, - а Хаджиме в эти загадки без ответа играть не собирается, слишком долго тянулась ложь, ставшая закадычной подружкой.       - А разве нет? – где-то в глубине обезумевшей от свободы души закралось сомнение во всем, что будет дальше, словно веревка у виселицы вдруг начала лопаться, давая смертнику второй шанс на жизнь в дали от сильных чувств, способных, получив волю, разрушить даже самые крепкие ментальные стены. И, кажется, простодушное сомнение мелькнуло в его голосе, потому что Ойкава вдруг склонил голову на бок и, прищурившись, принялся изучать человека перед собой тем самым взглядом, которым всегда анализировал своих соперников на поле боя. Под этим рентгеном сердце плавится – обливается горячим кипятком, сжимается до крохотных размеров и с хлопком взрывается, заполняя ошметками грудную клетку. Сколько людей погибло под этим прицелом? Но, там, где другие теряются, Ивайзуми находит ответы и верные пути – он готов вечность быть объектом для исследований Тоору, даже если он не произнесет больше ни единого слова и будет просто смотреть – в сумраке комнаты смешивая цвет тёмного шоколада с двойным американо. Почти чёрный оттенок – так, проигрывая, Ойкава смотрит на своих соперников.       - Я бы никогда не поступил с тобой так, Ива-чан.       Удар под дых. Ивайзуми хочет схватиться пальцами за своё горло, царапая его короткими ногтями, чтобы наконец-то вдохнуть спокойно – в комнате стало слишком жарко, воздух накалился до предела, словно сидишь в центре раскаленной на огне сковороде и ждёшь, когда же твоё тело окончательно расплавится, превратиться в бесформенную лужу. Хаджиме думает лишь о том, как отчаянно он хочет закончить этот диалог «в никуда», вернуться назад к созерцанию глупого фильма, прокомментировать ужасную игру актеров, предложить посмотреть что-нибудь новое… Или просто пойти на кухню за порцией успокаивающего чая и домашнего, хозяйничавшего за кухонным столиком Тоору. Как хорошо было во лжи… Там не было тёмных комнат и чернеющих глаз.       - Я запутался.       Кажется, Ивайзуми впервые просит о помощи – опускает голову, прикрыв лицо горячими ладонями, и вдруг приходит к выводу, что у него сильно поднялась температура. В голове всё перемешалось, и только, словно странные рифмы выученного ещё в детстве наиглупейшего стихотворения, бегущей строкой перед глазами проносится: цвет молочного шоколада киндер, миндаль, макадами, кокосовый цвет, ореховый латте, сгущенный шоколадный крем, тёмный шоколад, двойной американо… И вновь, по кругу, так до тех пор, пока невыносимо горячая рука Тоору не опускается на напряженное плечо Хаджиме, крепко сжимая. И ничего больше не нужно – принятие может идти к чёрту, как и будущее с его мрачной неизвестностью, потому что, пусть всего на краткое мгновение, но рука Ойкавы вернула их в беспечное прошлое, пахнущее свежим весенним воздухом и прохладным травяным чаем.       - Ива-чан, я не знаю, чем могу тебе помочь.       «Дуракава, - нервно смеясь, думает Ивайзуми, поднимая уставший, привычно суровый взгляд на знакомое с детство лицо, ставшее с годами притягательнее прежнего, - ты прекрасно знаешь, как мне помочь».       Но просить о подобном ниже достоинства Хаджиме – он уже испортил их дружбу, но позволить себе сломать что-то в Ойкаве, нарушить его собственную гармонию, он не может. Иначе, как можно говорить о эйфории шоколадных цветов?       Почему-то они по-прежнему пьют чай, досматривают фильм и даже кратко обсуждают финал. Ойкава вновь смеется, чуть тише прежнего, но в этот раз без притворства – старается, как может, сохранить фундамент рушащегося миропорядка. Ивайзуми благодарен ему, только рука неосознанно тянется к тёплым пальцам, желая погладить острые костяшки, провести вдоль по выступающим синим венам, запоминая мягкость молочной кожи.       - Если хочешь… - Ойкава всё прекрасно знает, он бросает шоколадный взгляд на подрагивающие пальцы Хаджиме и, без тени смущения или растерянности, уверенно смотрит на гладкие, аккуратные ногти волейболиста.       Хочет ли он того же? Сломалось ли в нём что-то после этого разговора? Или, возможно, было сломано намного раньше? У Хаджиме много вопросов, но все они разрушат проникший в окно свет от загоревшегося на улице ночного фонаря.       Он просто сплетает их пальцы, словно две утерянные детали пазл, и поражается тому, как они удивительно подходят друг другу. Прикасаться к Ойкаве словно опустить руку в растопленный горячий шоколад – немного обжигает, но сладостная эйфория проникает под кожу, поднимается к сердцу и заполняет его сахарным десертом, скрепляя разбитые половины.       Воздух становится прохладнее. И, возможно, петля на шее чуть треснула, позволяя маленькому глотку воздуха попасть в иссохшие лёгкие. Пару минут они просто молчат, смотря на мелькающие на экране титры. И в этой идиллии рождается новое воспоминание, новый оттенок шоколадного – арахисовая паста. Если бы только, пусть даже спустя долгие годы, испробовать эту сладость на вкус.

***

      - Я непостоянный. Я круглые сутки думаю и говорю о волейболе. Я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь.       Школа закончена, летний воздух ласкает плечи, позволяя наконец-то насладиться кратким мигом полноценной свободы. Мир цветной и огромный, птицы в небе то и дело куда-то стремятся, а Ивайзуми выбрал свой путь в детстве, когда впервые выпил ореховый латте. Он смотрит на Ойкаву, как на наивного ребенка, и желает рассмеяться от самых, пожалуй, глупых слов, на которые тот только способен.       - Я всё это знаю, - спокойно говорит Хаджиме, желая напомнить Тоору о том, что это ОН дал названия каждому оттенку его глаз; ОН точно знает, в какую минуту написать привычное «спокойной ночи»; ОН, даже после пары бессонных ночей, смотрит с Ойкавой до дыр изученные старые волейбольные матчи, поражаясь тому, как этот парень даже в забытых воспоминаниях умудряется найти что-то ценное; ОН передаёт Тоору письма от очередной малолетней девчонки, выбрасывая пресное песочное печенье в урну.       - Все мои отношения заканчивались плохо.       - И это я знаю.       - Ты всё равно хочешь попробовать?       - А что нам терять?       Губы Ойкавы слаще всего шоколада в мире. Они оставляют молочное послевкусие и ощущение приятного покалывания на кончике языка. Он целует так, словно желает заполнить собой всё пространство, но даже не представляет, что уже давным-давно сделал это – отравил вселенную своими глазами. В нём страсть и азарт бьют через край, заставляя голову Хаджиме кружиться. Словно катание на американских горках, но Ивайзуми, оказывается, всегда был немного сумасшедшим, и, пусть догнать переполненного энтузиазмом Тоору невозможно, всегда остаётся куда более приятный вариант: прийти на финиш заранее и ждать у конечной точки цвет молочного шоколада «киндер».