(Не)послушная Лили

      В этот раз он берёт её сзади. Лили упирает руки о белоснежные простыни и прерывисто дышит, тихо постанывая в подушку, — его пальцы дразнят затвердевшие соски, губы лениво целуют шею, и он входит так глубоко, что она дрожит всем телом, сжимаясь на его прекрасном, Боже, восхитительном члене сильнее. — Видели бы тебя сейчас твои ученики, — насмешливо проговаривает Скорпиус ей на ухо — Лили закусывает губу, и не будь её тело уже настолько разгорячённым, она бы точно покраснела. — То, как ты выгибаешь спину или как пищишь и течёшь от желания? Или как просишь больше, ещё больше… Куда ж тебе ещё, ха?       Он дразнит её, и Лили вдруг ощущает себя провинившейся глупой девчонкой, хотя ей стыдиться нечего — почти все женщины занимаются сексом, многие прокалывают интимные места (да ведь?) и некоторые так же, как и она, надевают кружевное белье на работу (пусть это и непристойно, когда ты — пример подражания). — Ах, какая непослушная, непослушная Лили.       Она не знает, наказывает ли он её за затею с бельем, выскальзывая почти полностью и вновь входя до упора, из-за ревности или в меру своего невозможного характера, но она дрожит, скулит и сжимает пальцами хлопковую ткань так сильно, что немеют пальцы. Её здравая часть рассудка вопит: «Он не имеет права!», ведь ревновать ему не к чему, ибо поверх кружева всегда надевались непрозрачные рубашки или толстые водолазки, юбки приличной длины или классические чёрные штаны. Да и для него только она проворачивала всю эту авантюру! Ей нравилось, как Скорпиус угрюмо наблюдал за её утренними сборами: за тем, как она натягивает тонкие чулочки под офисную юбку-карандаш или как прячет нежный шёлк и багровые отметины под грубой тканью кофты с длинным рукавом. Пусть он всегда безразлично и неторопливо застёгивал рубашки и затягивал галстук, но глаза его так пылали недобрым огоньком, а брови были так нахмурены, что Лили, стыдясь своей реакции на этот фарс, быстро чмокала его в нос на прощанье и сбегала, краснеющая, от него подальше. Но вот она где сейчас: под Скорпиусом, плавящаяся от его умелых движений и стекающая на новый комплект постельного белья.       Он грубо сжимает левую грудь, прокручивает аккуратный пирсингованный сосок, и Лили охает от неожиданности, вздёрнув голову. — Не стыдно тебе расхаживать в таком перед детьми? Ох, сколько же фантазий породили твои восхитительные бёдра, — шепчет Скорпиус где-то у острых лопаток и скользит одной рукой по плоскому животу ниже, к аккуратному треугольнику волос, небольшими кругами очерчивая клитор и слегка надавливая. — Небось эти сосунки представляют себя твоими господами… Мечтают преподать тебе свои уроки, а? А их родители, Лили? Не совестно тебе смотреть в глаза тем, кто доверяет тебе обучение своих отпрысков?       Ей хочется оправдаться перед ним, но она только хнычет от удовольствия, не способная и пары слов связать, — в её мыслях один только его лик, её кожа искрится от поцелуев, а само тело уже не тело вовсе, а вязкая материя, и она задыхается от его прикосновений. Боже, как же сильно она влюблена в него!       Лили сдувает слипшуюся прядь с лица и едва поворачивается к Скорпиусу, безмолвно выпрашивая ещё один поцелуй — он не разочаровывает. Так Скорпиус окончательно наваливается на неё всем своим весом: одна из рук, касающаяся нежной груди, зажата между Лили и кроватью, вторая — безжалостно ласкает её снизу, надавливая на самый центр почти болезненно, а сам он не дает ей вздохнуть, кусая девичьи губы и вбиваясь в податливое тело сильнее. — Скорпиус, — давится она, когда тот (наконец!) углубляет поцелуй и набирает ещё более неумолимый темп. — Чёрт, я… — Тсс, тише, — он облизывает губы и не отводит от Лили глаз — она так красива с пылающими щеками, со спутанными волосами, искусанными губами и со слезами на ресницах, когда её накрывает волной наслаждения, что он готов поклоняться ей, боготворить её: — Лили…       Они знакомы всего несколько месяцев, а он уже помешался: в его голове одна только Лили — её веснушчатые плечи и румяное личико, эти бёдра, груди и аккуратные ключицы, губы, Боже, её губы, и шелковистые волосы, её тихие мольбы и застенчивые улыбки, сочетающиеся с дьявольским блеском зелёных глаз, и порой он не может ни думать, ни мечтать о чём-либо ещё.       Скорпиус громко выдыхает ей в шею, зарываясь носом в рыжие пряди, и кончает вслед. Он заваливается рядом и притягивает её к себе, целуя в лоб, — Лили блаженно ему улыбается. Сейчас ей кажется, что до него не было ни единого дня, когда она была по-настоящему, настолько сильно счастлива. Ей кажется, только со Скорпиусом она отошла от двадцатитрехлетней дрёмы и наконец ощутила вкус этой жизни, разглядела все её цвета. — Я люблю тебя, — едва слышно произносит она нерешительно и опускает взгляд ниже, на его лихо вздымающуюся грудь.       Она застала его врасплох. Они никогда до этого так не откровенничали, потому что с первых брошенных друг на друга взглядов между ними существовало негласное правило «Смотри, трогай, но не претендуй», и Скорпиус уже был готов смириться с этой участью, а сейчас… Сейчас Лили, его Лили, говорила о любви, о любви к нему, и он не может сдержать самодовольной ухмылки.       Скорпиус целует её властно, и Лили, отвечая с не меньшим жаром, непроизвольно дёргается и сжимает бёдра, когда его рука вновь скользит внутрь, и он, трахая её небрежными движениями, вытягивает собственную сперму. — Ты такая непослушная, Лили, — ласково шепчет он, целуя девичью шею, не отнимая пальцев, и Лили с криком впивается ногтями в кожу его широких плеч и просит о помиловании.