Другие миры

В какой-то глупой книжке — в каком-то глупом детстве — она прочитала, что темнота может быть только черной. Прочитала и поверила. И так и жила, уверенная, что у темноты всего один цвет и нет и быть не может никаких оттенков. Такая дура. Была. Зато теперь она знает наверняка: темнота будет такой, какой ты только захочешь. Главное — захотеть правильно. И если уж так случилось, что ты закрыл глаза, — или не можешь ничего ими видеть, — то разум важно оставить открытым. Наверное, если бы она не поняла — не приняла — это простое знание в прошлом, то уже давно свихнулась бы в этой самой темноте. Или, что еще хуже, начала бы думать, что уже мертва. А умирать она не собиралась. Вот и приходилось смотреть на темноту, представлять в ней то пятна разных оттенков, то крохотные белесые точки, почти как звезды на ночном небе. И самой быть такой же звездой — черной, почти неотличимой по цвету от самой темноты. И самой барахтаться в этом лишенном света пространстве, похожем то на воду, то на мелкий песок, то на отсутствие всего — и даже воздуха. Она находится здесь так давно, что уже даже и не помнит: был ли этот сосуд выполнен из стекла или из камня? Большой ли он был или крошечный? И как давно это было? Сколько лет она вот так существует и не существует одновременно? В какой-то глупой книжке — в каком-то глупом детстве — она прочитала, что время существует только тогда, когда ты его измеряешь. А если перестать считать секунды или удары сердца, то все, что у тебя останется — просто непонятное и непостижимое “сейчас”. Мгновение, ставшее бесконечным. Мгновение, в котором сойдутся разом “всегда” и “никогда”.