В Гримёрке

В гримёрке, посаженной под корень горевшего окнами театра и запертой изнутри на ключ, было жарко, как в печи, стояли потёмки и содержался запах сигаретных углей, пудры из полированных стеклянных банок и новой ткани. На софе, предназначенной для Императора, раскинулся усталый Моцарт, в полном обмундировании и с улыбкой на погруженном в бархатную тень лице. В той же тени, напротив, что-то шевельнулось, и от дальнего угла гримёрки отделилась угрюмая форма Сальери, утерявшего статный вид и налёгшего на вино, чему отвечали залегшие в глазах тоска, помятый воротник и оборванный манжет. — Герр Сальери, вы ли это? — сказал с задором Моцарт, отличимый от софы одним тонком огненным ободком, созданным падающим из окна уличным светом. Свет производился жёлтым уличным фонарём, сыпался в раму и заливался в иное столетие — в гримёрке смолила копоть от камина, скрипели чернила, стояли ряды пудреных париков «под случай» и бережные огни свеч в чугунных подсвечниках. В гримёрке был восемнадцатый век. — Вы, Моцарт, что же, ещё и ослепли? — Вдобавок к чему? — К глухоте, — Сальери подкрался поближе, смутно различимый в чёрном сюртуке в тон разбросанной по стенам тени, только глаза вспыхнули недобрым огнём. Моцарт улыбнулся, как улыбается безумец в лицо беснующей стихии, раскинув руки на краю обрыва и точно старого друга встречая гнев моря. — Это я-то глухой? — он рассмеялся, отчего Сальери передёрнуло, — Каким же это делает вас, маэстро? — Мой слух безупречен. — Гм, ну, тут можно спорить… — хитрый Моцарт почесал затылок, сделав идиотский голос и соответствующее лицо, — хотя, впрочем, пожалуй, и так. Только мне от этого вас ещё жальче. Сальери прищурил глаза. Впрочем, глаза только от него и остались — остальной капельмейстер совершенно слился с ночной мглой, растворился, как сахар в стакане, и находился в равной степени перед Моцартом, и за ним, и у носков его ботинок. Теней в комнате была бездна. — Жальче, Моцарт? — Так точно, — закивал тот, тут же охотно разъясняя, — Вот человек без слуха не слышит музыки, оттого на неё не посягает, и если что-то пишет, то и пишет себе спокойно, не зная, что за шлак, — тут Моцарт отчего-то замялся и поправился, — бездарную какофонию производит. Вы же, маэстро, отлично слышите красоту — вон, даже моих мелодий — но воссоздать её вам не дано. Стало быть, и жалко… — Вы бредите. — А вы дрожите. Сальери мигом совладал с охватившим его ужасом, прекратил тряску и тихим голосом прохрипел: — Вы, Моцарт, любитель напихать людям бред. — А вы, Сальери, любитель, — тут музыкант прервался, подался вперёд и, ухвативши Сальери за рваный рукав, дёрнул того на себя и швырнул так, чтобы оцепеневший капельмейстер оказался на софе, на спине, а Моцарт сам — нависшим над ним, опустив тяжёлую руку на грудь, как бы в знак повеления. Сальери было дёрнулся, но Моцарт навалился весом на руку и докончил фразу шёпотом, — любитель, когда вам что-то пихают. — Моцарт, что вы себе позволяете? — зарычал Антонио, в тщетных попытках выбраться из-под музыканта. Тот с прищуром на него смотрел, как бы любовался, а потом нежнейшим образом положил пальцы на бледную шею капельмейстера, горящую во мраке, что выбеленная мелом — Сальери дрогнул, его прошибло раскалённым потом. Было рванулся, но хватка стала из ватной во мгновение каменной. Перехватило дыхание, огненные отсветы запрыгали по стенам, всё ехидно скалясь и посмеиваясь, тем жутче стало от снисходительной нежности, проступившей в глазах Моцарта. — Не что, а кого, — улыбнулся тот, а вместе с тем свободная рука расцепила брошь, со стуком отбросив её куда-то к парикам и банкам с румянами, расстегнула сюртук, жилет и блузку, и прильнула к горячему животу, — Я позволяю себе вас, Антонио. Сальери, охваченный жаром, подался бёдрами вверх, что-то пробормотал, блаженно прикрыл глаза, и тут же, рассёкши песок времён и вздрогнув от грохота лопнувшего стекла, растворился. На смену ему пришёл некий Флоран Мот, приятный, но нетерпеливый молодой человек, который мгновенно горячо зашептал: — Микеле, пожалуйста, я больше не могу--- Хватка на горле сжалась, и Флоран смолк, издав совершенно необъяснимый буквами звук. — Эх, Фло, Фло, — покачал головой Моцарт, только-только превратившийся в Микеле Локонте и сохранивший безумный отблеск своего персонажа где-то в глубинке глаз, — какой ты у меня нетерпеливый, нет бы влиться в сцену… — Да я влился, влился, как мог — ну пожалуйста! — Ну ладно уж, — сжалился Микеле, и рука его прошлась вниз по ключицам, груди, животу и ниже, где принялась расстёгивать миниатюрные пуговки на кюлотах. Сцена разоблачилась, дрогнул оранжевый свет фонаря, и в гримёрке наступил снова двадцать первый век, оглашённый тихими стонами и отчаянными мольбами.