Вечерние минуты

У них пока что всё хорошо — свободная минутка длиною в вечер. Огни окон за большими стёклами, столик с приборами на двоих. Открытая бутылка вина, разлитого по бокалам, нарезанные фрукты, приторно-сладкие конфеты и фантики от них. Тишина, прерываемая истерическими всхлипами и до невозможности пошлым хлюпаньем. Сато, высокая, с ежиком седых (мне было десять, когда я впервые увидела титана, в самом деле) волос, вцепившаяся зубами в открытый — фирменные пиджак с рубашкой приспущены — участок кожи на ключице, сжавшая предплечья, красная и взвизгивающая чуть ли не гиеной. В бледно-зеленом платье до колен, с игривым вырезом Не надевшая белья. И Елена, соколиным взглядом вцепившаяся в ошалелое лицо, трахающая тремя пальцами, рвано, грубо, поддакивающая гортанно. Которой нравятся крики, самые настоящие, нравится смотреть, наблюдать, ощущать, понимать, в чем причина этих самых визгов. Сато громкая, этим и нравится, этим и запомнилась, Сато благодарная и жадная, пошлая до неприличия, самолично насаживается, взвизгивая, откидывает голову, обнажает грудь, едва ли не порвав платье, прижимается к самому лицу. Сато наглая, отдающая всю себя, буквально воющая от лёгких покусываний соблазнительно торчащих сосков. Елена терпеливая, сжимающая бедра, продолжающая насаживать и насаживать, кусая, облизывая. Любящая и любимая, пусть даже не так, как вечно твердит Пик, дарящая нежные поцелуи и тёплые объятия. Задевшая матку, слегка царапнувшая горячую стеночку, прикусившая, согласно моменту, особо сильно. Расслабленная, немного оглохнувшая от любимых чаячьих криков. — Спасибо, спасибо, блять, спасибо. Шепчет охрипшая Сато, прижимается лбом, потная, довольная. Стягивает пиджак, расстегивает пуговицы на рубашке, подцепляет перевязь. — Зачем ты это делаешь? Ты прекрасна, она прекрасна, не стягивай её. Разматывает осторожно, кусая шею, целуя ключицу. Хватает бокал, неизвестно чей, осушает, передаёт в поцелуе, тянется к пряжке. — Охуительная. Ты охуительная. Встаёт, шатается, нагибается за туфлями, за что получает ощутимый шлепок по голой заднице. — Останься. — В спальне лучше, хэй. — Я хочу, чтобы ты осталась тут. Просит Елена приказным тоном, обнажённая по пояс, с расстёгнутыми штанами. — Ладно. Только я кое-что возьму. Уверена, тебе понравится. Сато бесстыдная, крутит бедрами и в самых дверях спальни сладко стонет, коснувшись рукой клитора. Елена провожает её потемневшим взглядом, сжимает собственные бёдра, облизывает в ожидании пальцы. Сато загадочная, что-то прячущая за спиной и полностью обнажённая. Знающая, что Елена не любит всей этой мишуры разноцветных кружев. — Встань, пожалуйста. Лицом к окну. Елена подчиняется, шторы задернуты неплотно и в отражении она, её тёмные глаза, выпирающие ключицы, небольшая грудь с торчащими сосками. С чужой рукой, неспешно спускающей брюки вместе с бельём, обнажающей выглядывающий из-за стола миллиметр светлых волосков. Удивлённая, прикусившая губу, застонавшая. — Хорошая… Шепчет Сато на ухо, водит пальцем по влажной плоти, вокруг горячего входа, массирует клитор, цепляет зубами мочку. Самодовольно смотрит в отражение и на удивление в широко распахнутых глазах. — Я же говорила. Елена не отвечает — воздух вытолкан из лёгких резким движением и удовольствием от ощущения внутри теплой резины. Тянется руками, натыкается на чужие пальцы, сжимающие бедра, машинально опирается на стол, смотрит на ухмылку поверх растрёпанных волос. — Нравится? Спрашивает Сато, поигрывает с правым соском, толкается резко, грубо, пробуя и испытывая. Утыкается в макушку, наблюдая за партнершей. Красной, непривычно растерянной, прикусившей губу. Такой необычной и привлекательной, что невольно загорается идея проверить, что будет при более медленном темпе, если поднять стройную ногу, и скользнуть пальцами к клитору. — Я… — Молчи лучше. Елена стонет в опухшие от многочисленных поцелуев губы, сминает скатерть в кулаке и роняет ко всем чертям весь этот ненужный сейчас стеклянный мусор. Послушно валится грудью на стол, сосками в лужицу прохладного вина, двигается сама, прикусывает руку, чтобы не закричать в голос. Тихая ведь, невозмутимая, строгая и серьёзная, видящаяся всем чёртовой асексуалкой и вообще чуть ли не монахом, но уж никак не распластанной по столу и стонущей последней портовой шлюхой от того, что её увлечённо трахают каким-то там страпоном. — Хотя нет, стони, тебе же нравится. Давай. Сато ложится на горячую спину, крутит бёдрами, пытается убрать от чужого рта руку и тянется к клитору — осаждать образ снежной королевы дальше. — Давай, блять, пожалуйста. У тебя охренительный голос и сама ты охренительная. Да! Ай, больно! Елена, нашедшая собственной коже замену удивительно быстро, толкается назад, насаживаясь, экспериментально крутит тазом, но послушно замирает, когда её останавливают довольно ощутимым шлепком. Ускорятся, буквально обезумев от боли в укушенной руке, всё ещё зафиксированной, чувствует дрожь, пробивающую родное тело, кончает следом. Валится на влажную спину, потому что собственные ноги предательски подгибаются, шепчет не совсем внятным звуками на чужое ушко. — Сука. — Прости. Высвобождается, выпрямляется, и, шатаясь, падает на стул. Осматривает вырвиглазно яркий розовый страпон, с поблёскивающими в ярком свете капельками смазки, хлопает по колену. Сато ловко расстёгивает ремни, плюхается и прижимается к груди, посасывая прокушенный палец. — Ты лучшая. Лучшая, люблю тебя. — Я тоже. Скажи только, как ты кончила второй раз, там же… ну… никак. — Если страпон двойной, то можно. — Двойной? Интересно…