Свалочный

      На грудах мусора, то и дело переходя с одной на другую и без конца переругиваясь, промышляли стаи ворон. Изредка они затевали драки за особенно приглянувшиеся блестящие безделушки или остатки чего-то, в отдалённом прошлом бывшего съедобным. Когда очередная разбойница с громким карканьем проскакала мимо Сени и взмыла на ближайшее высохшее дерево, он кряхтя выпрямился, погрозил ей кулаком и огляделся. Вечерело. Хотя нынче из-за огромного множества огней в больших городах тёмное время суток, особенно в пасмурную погоду, совсем не такое тёмное, как когда-то, даже на окраине поговаривают, что за белыми ночами уже не обязательно ехать на север. Тем не менее, видимость, особенно для старческих глаз, была отнюдь не лучшей. Сеня сложил свою добычу на старую проржавевшую магазинную тележку и направился в сторону дома.       Обратный путь вышел длиннее и труднее, чем «утренняя прогулка за новыми ценностями», как именовал свои походы сам Сеня. Одно из передних колёс его нагруженной повозки постоянно вихляло, оно заметно отличалось от своих собратьев не только цветом и материалом, но и чуть превосходило их по размеру, так как ранее принадлежало детской коляске. Другое колесо, заднее, всё время скрипело и застревало, его не мешало бы смазать. Дополнительные сложности возникали из-за того, что тот, кто управлял сей древней конструкцией, с трудом доставал до основания ручки макушкой, а потому толкал тележку, упираясь в заднюю стенку, постоянно выглядывая то с одной, то с другой стороны, чтобы видеть дорогу. Он шёл, жалуясь матушке Природе на бестолковых людей, что выкидывают столько прекрасных и полезных вещей, которые ему приходится забирать, и на собственные возраст и здоровье, которые не позволяют ему в должной мере заниматься столь увлекательным делом, как поиск этих сокровищ.       Сеня облегченно выдохнул, когда, наконец, миновав последнюю груду мусора, вышел на пустырь и остановился перед маленьким, чуть покосившимся зданием. Любой прохожий не отличил бы этот домишко от заброшенного или от окружающих его куч хлама, впрочем, ни один посторонний и не увидел бы его. Для Хозяина же эта крохотная хибара была настоящим дворцом и поводом для гордости, ведь он строил её сам из выброшенных на свалку стройматериалов, которые люди почему-то сочли непригодными. У дома были две кирпичные стены: одна — оставалась тут от разрушенного здания, вторая — уцелела лишь у основания и была доделана умелым мастером из битых и отбракованных кирпичей. Две другие стены были собраны из досок и фанеры, покрыты рисунками и замысловатыми узорами. Крышу из сколотого и поросшего мхом шифера украшали куски черепицы и цветного стекла, отбрасывавшего разноцветные блики в солнечные дни и ярко-лунные ночи. К углу прижимался огромный, разросшийся куст жасмина, постепенно подползающий к двухступенчатому крыльцу. Во время его цветения даже местные обитатели, у которых за время жизни на свалке совсем или почти полностью пропало обоняние (иначе существование в таких условиях вряд ли можно было бы назвать жизнью), улавливали его тонкий сладковатый аромат. — Эх, хорошо дома! — мечтательно протянул Сеня, мысленно достраивая сарайчик на заднем дворе и продлевая участок из четырёх грядок, две из которых занимали кактусы и прочие раньше комнатные, потом бездомные, а теперь огородные растения. — Х-о-р-о-ш-о… — прошелестело в воздухе тихое согласие. От неожиданности Сеня вздрогнул и наехал самому себе колесом тележки на ногу. — Тьфу ты! Чёрт бы тебя… Сколько можно говорить, чтоб ты так внезапно не появлялся! — праведно возмутился он, в сердцах пнув провинившийся груз. — Я тут уже давно. А ты стоишь, мечтаешь, — виновато и притом немного обиженно возразил его собеседник. — Ладно уж, пошли внутрь, сейчас ужин разогрею, самовар заварю, — всё ещё ворчливо пригласил Сеня и направился к Дому, за ним потянулось облачко серовато-зелёного дыма.       Он включил свет, принялся хлопотать по хозяйству, бурча себе под нос что-то про нерадивых гостей, которые «ходють и ходють» туда-сюда, натоптали на ковре и вечно притаскиваются с пустыми руками. Всё это говорилось больше для порядка и не имело никакого отношения к заглянувшему приятелю, так как тот не располагал ни ногами, чтобы натащить грязи на ботинках, ни руками, чтобы принести гостинцы. Облачко дыма всё равно ужасно смутилось и из серого стало грязно-розовым. — Оний, ты чего в дверях растопырился? — раздался с улицы хриплый голос. Распереживавшийся Оний окончательно смешался, побурел, потемнел, затем стал почти прозрачным и отплыл в уголок за печкой, чтобы не мешать. — Ноги вытирай, — возмутился Сеня, грозно тыча половником во вновь прибывшего, — и нечего моих гостей распугивать!       Пришедший Егорыч, человек без документов, какого бы то ни было места проживания и приличного внешнего вида, в обществе именуемый не иначе как «бомж», вежливо расшаркался. — Я тут тебе принёс кое-что, — просипел он, хитро подмигнув, — вкусное, тебе понравится! — Ну, что там у тебя? — осведомился Сеня в привычной недовольной манере, пытаясь скрыть свой интерес. Даже Оний с любопытством высунулся из своего угла.       Егорыч выждал ещё пару секунд, а потом полез в бесконечные карманы своей безразмерной куртки, в которой ходил и зимой, и летом. Он намеренно долго рылся в них, словно не мог найти свой ценный дар, и только убедившись, что присутствующие достаточно взволнованы и с предвкушением следят за каждым его движением, извлёк на свет две стеклянные банки. — Представляешь, у магазина выбросили! Варенье, малиновое! Говорят, срок годности вышел. Да, что ему сделается?! Это же варенье, ежели плесень появилась — верхний слой счистил и можно есть. Так ведь в него в наше-то время столько консервантов кладут, что оно и не портится. Варенье, представляешь, малиновое… — восторженно хрипел он, показывая банки хозяину дома и их дымчатому приятелю. — Вот именно, там консерванты. Всё не то, что раньше… — покрутив в руках подношение и попробовав прочесть мелкие буквы на этикетке, вздохнул Сеня. — Не нравится — не ешь! А мы с Онием с удовольствием, — Егорыч попытался вернуть банки в недра своих карманов, но ловкий Сеня опередил его, сгрёб их в охапку и кинулся запихивать куда-то в подпол. Оттуда некоторое время слышались возня и бормотание про типов, готовых сожрать всё подряд и не ценящих настоящие деликатесы. Бомж весело расхохотался хриплым, каркающим смехом, переходящим в надсадный кашель. — Пить надо меньше! И курить, — наставительно сообщил вернувшийся Сеня и стал разливать по тарелкам суп. — Так я это… ты же знаешь… не пью… давно уже. Почитай, лет десяток, как минимум. А курить?.. Дык я сейчас почти не курю, не то что раньше. Мог пачку за день. Теперь только так, когда настроение есть. Сигареты сейчас не те, а табак нормальный никто не потребляет. Молодёжь вон вообще на какую-то электродрянь перешла. — Он вздохнул и снова закашлялся. — Может, ты болеешь чем? Одеваться надо по-человечески. — А чего мне по-человечески, когда я сам уже не сказать, что человек? — Егорыч беззаботно отмахнулся и придвинул поближе тарелку. — Горячее — хорошо. Суп у тебя вкусный. Да ты, Хозяин, вообще готовишь прекрасно. Славный ты, хоть и не слишком гостеприимный.       Сеня повздыхал, то ли соглашаясь с комплиментами, то ли обижаясь на замечание, поколебался, окинул друга обеспокоенным взглядом и подлил ему ещё два половника. Другой его гость всё это время молчал, он всегда был не слишком разговорчивым, но в этот момент его больше всего на свете занимал суп. Оний завис над своей порцией, наслаждаясь запахом и горячим паром, не слыша никого и ничего. — Когда я ем, я глух и нем? — окликнул было его Егорыч, тут же фыркнул и отмахнулся: пусть наслаждается. — А суп вкусный, потому что всё своё. Сам растил. И картошка моя, и морковь с помидорами. Жаль вот — лук не уродился в этом году. Я ещё думаю свёклу посадить, капусту… Ты бы достал мне чего, а? Семян каких или рассаду? — Сеня с надеждой воззрился на своего снабженца. — Где ж я тебе их возьму? Что они, по-твоему, на каждом шагу валяются? — удивился Егорыч. — Ну, можно купить или ещё как достать… — Кражи Хозяин не поощрял, говорить о них не намеревался, но полагал, что в случае совершения таковых во имя благой цели, на них, так уж и быть, можно закрыть глаза. — Тебе надо — ты и доставай «ещё как»! — Ехидно оскалился Егорыч. — Таскаешь ему всё, что нужно, даже больше. Делаешь всё. По хозяйству хлопочешь. А ему всё мало, мало… Кто тебе огород делать помогал? А дом строить? А мебель сюда заносить? А кто ёлку на заднем дворе посадил, чтоб зимой наряжать? Я ему и электричество провёл, и плиту установил, и лампочку вкрутил и… и… Ну, знаешь, что… — Он воздел глаза к упомянутой лампе, в тёмно-зелёном старинном абажуре с оторванной бахромой, искоса поглядывая на друга и ожидая его реакции. — А я тебе борщи буду варить, — Сеня добавил в голос мольбы. Не подействовало. Он помолчал, посидел, подбирая подходящие аргументы. Ничего путного не придумывалось. Тогда он встал, переставил свой табурет поближе к светло-розовому трюмо, открыл одну из зеркальных створок и зашуршал там на полках, стараясь закрыть их собой от свидетелей. Разумеется, что он при этом не забывал возмущаться, что на свете наступили суровые времена, что люди стали совсем жадными и ленивыми: просто так пальцем не пошевелят, другому не помогут, из собственных закромов в общее дело не вложатся. — Держи, — буркнул он, впихнув Егорычу в руку пару мятых купюр. — Нечего на меня так смотреть, сам знаешь — я их на крайний случай держу.       Человек, когда-то в бытности звавшийся Егором, носивший почти забытую им самим фамилию и совершенно выпавшее из истории отчество, хотел возразить, что на эти копейки купить в наши дни уже ничего нельзя и что было бы неплохо ещё немного к этой сумме добавить, сделав её примерно раза в два больше. Однако Сеня вернулся за стол с выражением такой мрачной решительности, какая бывает только у совершающих подвиг героев. Егорыч осмотрел его, хмыкнул, снова пересчитал деньги, а затем убрал их в карман и кивнул. Как говорится: «Энциндент исчерпан. ТЧК». Во всяком случае, так он сам иногда говаривал, цитируя не то допотопный анекдот, не то случай из личного прошлого. — Вкусный суп, — подтвердил Егорыч, в придачу к собственной отбирая тарелку с остывшим варевом у Ония. Тот никогда не ел, в прямом смысле слова, а подпитывался дымом, запахом, туманом и прочими эфемерными субстанциями.       А потом был чай из всамделишного самовара. Всамделишного — значит сделанного не сейчас, а оставшегося ещё с тех пор, когда всё было иначе, лучше, когда трава была голубее, небо зеленее… (А, может — наоборот, но было это так давно, что уже никто не сможет сказать точно). Топили такой самовар сосновыми щепками и пихтовыми веточками, которые по пути из города предусмотрительный Егорыч захватил с опушки леса, примыкающего к свалке. Оний блаженно вился над трубой, вечер для него выдался особенно удачным. Чай полагалось пить на крыльце — так почему-то выходило уютнее, чем в доме. Сеня вынес тихо мурлычущий приёмник, две чашки и железную миску, которую поставил на земле чуть в стороне от дома. — Всё ещё боится? — Егорыч взглядом указал в ту сторону. — Да, робеет немного. Обижали её раньше. Скорее всего, побивали. Люди ведь разные… — Плохие и хорошие? — бомж глянул на друга скептически. — Всякие, — уклончиво ответил тот. — Ничего, скоро совсем пообвыкнется. Ко мне она близко подходит, даже даёт себя гладить. Это тебя она пока опасается. Ты для неё ещё чужак.       Они сидели молча, прихлёбывая чай с пожертвованным Сеней вареньем из той банки, которую ему сегодня вручили. На затянутом облаками, слишком светлом небе кое-где всё же проглядывали бледные звёзды. С громким гулом пролетали самолёты: до аэропорта отсюда было рукой подать. В отдалении шумела ТЭЦ. Каждый думал о своём, в основном о прошлом, которого уже не вернуть, и о будущем, которое уже не случится. — Слушай, как ты, Сам?.. — Егорыч немного замялся. — Ну, тебе не бывает одиноко? У тебя ж, кроме нас, никого нет. И твои сородичи все разъехались, теперь кто где обретается. А кто и вовсе… поисчезал… — Упоминать о последнем было не принято, но слово не воробей, что вырвалось — того не вернёшь.       Сеня притих, уставившись куда-то в пространство. Было ли ему одиноко? Было. Временами очень. Хоть вой на луну, хоть вешайся. Но то давно было. Сейчас уже не так тоскливо, хоть и случается иногда. Быт наладился, жизнь продолжила своё течение. Появились новые обязанности, хозяйство, дела. А сородичи? А, что сородичи. Можно подумать, они раньше часто виделись и много болтали. Некогда было — каждый своим домом занимался, семьёй своей. Вот то, что исчезли многие, насовсем, окончательно, — это да, это печалило, не могло не печалить.       До чего странный наш мир: всё держится на вере и силе людской, даже если сами недалёкие человеки их не осознают. Вот ходят они каждый день на что-то ругаются, друг с другом бранятся, кого-то хвалят, желают чего хорошего — и не догадываются, что многое из этого сбывается. Есть и такие, спросишь их — скажут, что не верят во всякую чушь, в сказки, а сами нет-нет да нарисуют руны обережные в доме, ловцы снов над кроватями развесят, да оставят подношения для домового и для лешего, если случится им в лесу заплутать. В современном мире, особенно в городах, такие явления всё ж реже встречаются. Забываются все традиции, истории, про силу слов и про нечисть живущую рядом с людьми. Вот эта нечисть и повымирала. Не вся, конечно. Многие её представители переехали к деревенской родне да по природе расселились. Не нравились им городская суета, шум, запах, неоновые огни, машины, бесконечные стройки и толпы.       Вот была у Сени соседка, кикимора болотная. Жила здесь же, в гости частенько захаживала. Даже он, жуткий домосед, к ней разово выбрался. Только годы шли и свалка его росла, захватила весь кикиморов дом — пересохло болото, а обитательница его собрала нехитрые пожитки, оплакала свою участь и давно ушедшую молодость да уехала к двоюродной сестре. Без кикиморы этой вроде немного не то. Болтать она уж больно любила. Без неё тише, спокойнее. Сеня раньше скучал по её трёпу и шуму, запаху тины и мокрым следам на полу, за которые, естественно, всегда её отчитывал. Да только, посчитать, уж лет сорок кануло, а то и больше, как нет у него больше соседки. Время летит!       Нет, не все, конечно, померли да разъехались. Некоторые, как и он сам, смогли приспособиться, поменяли квалификацию, кто намеренно, а кто — нет. Самый распространённый вид получился — Квартирные — те, кто смог из домов со своими семьями перебраться в эти странные мелкие жилища в страшных, прямых, как картонных человейниках. Сеня там бывал однажды и не мог вспоминать без содрогания, слишком всё было чужое и чуждое. Большая часть его родни разделяла эту точку зрения. Так и появились новые, городские виды старых и привычных существ: вагонные, вокзальные, метровые (те, что обитают в метро, а не те, в ком метр росту — эти совсем иначе решили зваться). Ещё были парковые, канализационные, подвальные, чердачные, лестничные, лифтовые, офисные, магазинные и многие-многие другие. Сам Сеня переименовался нечаянно. Встретил его как-то подвыпивший бомж, сильно изумился и решил, что допился до чёртиков. «Не до чёртиков, а до Домовых, — поправил тогда Сеня. — Точнее Домового». Бомж философски заметил, что раз он, Сеня, обретается на свалке, стало быть, он — Свалочный. Так и пошло.       Но новая нечисть получалась не только из старой. Складывались современные предания, легенды и сказки. Происходили непонятные и необъяснимые явления. Например, у Сени на свалке как-то обнаружился перепугавший его Скелет. Живой, если можно так выразиться. Годы стояли довольно определённые, люди ввязывались во всякие авантюрные мероприятия, общались с типами разной степени неприятности, начинали лучшую жизнь или пропадали без следа. В случае со Скелетом, след как раз таки был: большой, белый, состоящий из костей и черепа. Он оказался ещё менее разговорчивым, чем Оний, так как из-за отсутствия мышц говорить ему было нечем, с другой стороны — по тем же причинам ходить ему тоже не полагалось, что ему, тем не менее, совершенно не мешало. Иногда Скелет заходил в маленький домик, просто чтобы посидеть в компании.       Кстати, что возникает раньше: яйцо или курица? Легенда подкрепляется верой и оживает, или явление обрастает мифами да придумками и превращается в легенду? Скелет появился на свалке потому, что о ней ходила дурная слава, или слухи пошли после его возникновения? Ответить точно Сеня не мог, ему было слишком много лет, чтобы помнить детали и последовательность событий.       Громкий металлический бряцающий звук отвлёк его от разрешения вечных загадок. Худая беспородная собака вылизывала вынесенную специально для неё миску. Покончив с остатками ужина, она припадая на переднюю лапу подошла ближе и легла под жасминовым кустом. — Нет, мне не одиноко. Вас вполне достаточно. Жизнь не стоит на месте: одно уходит, другое приходит. Были одни, другие появились. Любая чушь ожить готова. Люди всё время на что-то жалуются, посылают проклятия, придумывают небылицы. Потом оживают всякие тела, Эхи, Шумы, Зловония… Онии. — Он кивнул в сторону расползшегося в воздухе и задремавшего друга. — Народ без конца на ТЭЦ ругается. Шумит уж очень сильно. Такого раньше не было. Что-то нарушили то ли в звукоизоляции, то ли в самой работе. Может, она по мощности на такой район не рассчитана изначально. Скоро будет у нас новый товарищ — Гул, он уже начинает формироваться. А что поменяется лет за сто, двести, я предполагать не берусь. Но поменяется точно и быстро. Годы летят, считать не успеваю. Постоянно что-то происходит. Не скучно тут. — А ты, Сень, не жалеешь, что так сложилось? Что нет своей семьи? Ну, всего, как положено? Что всё не так, как тогда? — Егорыч редко звал его по имени, только в особых случаях, хоть это самое имя знал чуть ли не с самой первой их встречи. Он был довольно суеверен и справедливо полагал, что не стоит важными словами попусту сотрясать воздух. — Так у меня есть семья. И дом есть. Вещей полно интересных. Сегодня ещё привёз, потом разберу. В общем, всё, как у всех, только лучше. Ты, Оний, Скелет, собака эта хромая. Потом ещё кто-нибудь припрётся. К тому же я здесь Хозяин. Всё моё, личное. Друзья мои, дом мой. Его бы подправить чуток, ремонт сделать, мебель поменять, а то друг с другом не сочетается. Хотя старую выкидывать жалко. А ещё сарай хочу и пристройку. Ты ведь поможешь? — А куда я денусь? — Егорыч благодушно улыбался. — Если ты ещё чаю нальёшь и оставшееся варенье притащишь, а не какую-то розетку, жадина, я тебе такие хоромы забабахаю — цари обзавидуются!       Сеня ворчал, чесал за ухом собаку и думал, что трава с небом, может, и не такие, как раньше, но всё ещё очень хороши.