После

Его глаза. Мягкая синева, смягчающая контраст между белком и зрачком. Внимательное сияние, каждый раз, кажется, заглядывающее в самое сердце, дальше сердца, дальше души и куда дальше человеческого понимания. Взгляд, окутывающий своими щупальцами каждый миллиметр кожи, просачивающийся под нее глубже, глубже, глубже, пока она не покрывается мурашками. То, как в этих глазах отражался свет, - будто они были его источником, - каждый блик походил на раскат молнии. Высшее совершенство. Дин не был художником, даже рядом не валялся, но эти... эти глаза он смог бы изобразить в самых мельчайших деталях. Лазурные ниточки радужки, каждое бирюзовое колечко врезалось в память самым сладким воспоминанием без какого-либо шанса забыться. Он бы подобрал идеальный цвет синего: особенный оттенок сапфирового, достаточно темного, чтобы походить на грозовое небо, но также светлого и чистого, кажущегося почти прозрачным в свете солнца. Идеальный цвет глаз, хранящий в себе истинный облик их обладателя. Его губы. Тихий шелест дыхания и глубокий рокот голоса. То, как они плавно изгибались, образовывая слова, фразы заклинаний; как они натягивались, обнажая верхние зубы во время смеха. Он так редко улыбался... Но каждая его улыбка, несомненно, была искренней. Ангел не может лгать своими эмоциями, ведь ему запрещено их испытывать. Его губы. Не имеющие четкого контура, являющиеся по сути лишь пухлым островком нежно-розового, они всегда казались Дину загадкой, которую он не способен разгадать. Каково было бы ощутить их на себе? Дин закрывает глаза. Кас сидит рядом, такой совершенный, растрёпанный, прекрасный во всем. Темные волосы торчат во все стороны, делая его похожим на маленького воробья. Дин не мог представить прическу восхитительнее. Он протягивает руку и легонько пропускает пару прядей сквозь пальцы. Они струятся, как песок, заставляя задержать дыхание, будто лишнее прикосновение может разрушить этот образ, как волна разрушает песочный замок. Большой палец спускается ниже, невесомо касаясь щеки, и Дин следит за его движением. Кремовая кожа выглядит слишком чистой и гладкой, чтобы к ней могли прикасаться огрубевшие мозолистые руки повидавшего виды охотника. Все равно что вытереть кровавый нож белоснежным шелком. Это неправильно, Дин неправилен для Каса. Дин слишком грязный, он не достоин этого, не достоин Каса... Но Кас сидит так близко, не сводит с него жгучих голубых глаз, и было бы идиотством отказаться от такой полной свободы действий. Поэтому большой палец движется вниз по скуле, доходит до уголка рта, и сердце готово выпрыгнуть из груди, отплясывая канкан прямо под ребрами, отдаваясь гулким шумом в висках. Хочется больше, ближе, глубже. "Более глубокая связь" - вспоминаются слова, сказанные хриплым басом много лет назад, и только сейчас до Дина доходит смысл этих слов. Глубокая связь: глубже, чем дружба, глубже, чем любовь, глубже, чем вообще может представить человечество. Губы сами тянутся к губам Каса. Манит их запах, их морщинки, их обладатель. Этого слишком много, слишком невозможно, но вот между ними совсем нет расстояния, ещё чуть-чуть и... губы Дина встречаются с сухой поверхностью бумаги. Он в ужасе распахивает веки. Также сталкивается с голубыми глазами напротив, но в этот раз они смотрят на него с бездушного прямоугольника плотного картона. Фотография. Дин вертит головой, широкими глазами осматривая помещение. Белые стены, белый пол, белая кровать, решетки на одном-единственном окне. Запах лекарств - тошнотворный запах лекарств -, железная дверь, такие же решетки на двери. Становится тяжело дышать, он задыхается, земля уходит из-под ног. Горло сдавливает, и он хватается за него, но тут же чувствует гребаную повязку на шее. Он хочет ее снять, хочет освободиться от оков, но пальцы не слушаются, будто вовсе принадлежат не ему. Он снова смотрит на фото у себя в руке. Оно плохого качества, помято и стёрто по краям, но Дин всегда узнает фигуру на нем. Это Кас. Кас в своем старом плаще, стоит, оперевшись о капот Импалы и улыбается оператору, который, несомненно - Дин. Взгляд соскальзывает вниз, и, о боже, его руки - руки Дина - в бинтах. До него доходит, что и повязка на шее тоже является бинтом. Но что произошло, почему так больно, почему нельзя снять их, почему нельзя вернуться к Касу и Сэму, он хочет вернуться домой... Горькая правда камнем ударяет Дина по голове. Воспоминания оглушают. Никакого дома больше нет. Все это ложь, Каса нет, Сэма нет, никого нет. Он один, он сошел с ума, он, Дин Винчестер, сошел с ума после смерти своего лучшего друга. Друга, который любил его. Который пожертвовал собой, чтобы Дин жил, но Дин не смог. Не смог жить без него. Гребаный Бог, он победил гребаного Бога, но не смог бороться с собой. Не смог, потому что он слаб, ничтожен, бесполезен, он никто. Кас умер за него, в который раз, а Дин просто урод. Он просрал все, он подвёл всех, подвел Каса, и теперь он сидит здесь - пустая оболочка, лишённая чувств, тупой инертный механизм, в которого продолжают упорно пихать таблетки, надеясь на лучшее, но увы. С Дином Винчестером лучшее никогда не случалось. Он не будет обузой, не будет ходячим мертвецом. Стать тем, на кого всю жизнь охотился - это ли не величайший позор? Дин зубами срывает бинт с левой руки. Его трясет, мысли путаются, но он сделает это. Он покончит с этим раньше, чем кто-то кроме него. Рана глубока. Огромный продольный порез через всю внутреннюю сторону предплечья, обе его части выступают на несколько миллиметров выше кожи и скреплены искусными хирургическими швами. Он помнит, как делал это. И он ненавидит людей, которые захотели ему помешать. Рана ещё совсем свежая, стоит чуть-чуть ковырнуть, и кровь пойдет с новой силой. Он правильно все рассчитал. Он покончит с этим. Дин складывает толстый картон фотографии пополам и резко, отточенным движением сумасшедшего охотника рассекает им швы, выпуская наружу все, что он хотел отпустить. Ему часто говорили, что нельзя ничего держать в себе. Что ж, теперь он не будет сдерживаться. Веки постепенно наливаются свинцом, ощущение влаги на руке странно успокаивает. Ещё немного, и его физическое состояние будет соответствовать моральному. Ведь душа Дина Винчестера умерла в ту же секунду, когда его ангела захватила Пустота.