Досчитать до ста

Мари не спится: у нее кошмары. Словно маленькие светлячки, они пробираются ночами сквозь оконные рамы, а после — к ней под подушку, насылая черные сны. Эти светлячки не светятся — они темные, только беды притягивают, а Мари… Мари хватило уже бед. Мари пять лет, и у нее умерла мама. Мари не считает дни. Мари переступает ножками в худых, стареньких уже туфельках по прямоугольной кладке проходов в приюте и считает только красные камешки: раз, два, три. Мари умеет считать до ста — и досчитывая, не вспоминает теплую мамину улыбку, честно-честно! Честно-честно: ей и в приюте нравится, тут все такие добрые. Мари не признается им, что ни одни руки, треплющие за тонкие косички, не такие теплые, какие были у мамы. Мари играет в классики: не сама с собой, а с друзьями. Как, вы не видите их? — Жак, Серафима, прекратите прятаться и поздоровайтесь! — топает она театрально ножкой. Она думает, что раз теперь у нее нет мамы, она будет мамой для других: строгой, но справедливой. Конечно, Жака и Серафимы на самом деле нет — просто Мари скучно играть одной и она вообразила их, милых, чуть помладше нее, сорванцов: Серафиму — в платьице, грязном по подолу, а Жака — в шортах коричневых, на подтяжках, и глупой белой рубашке, которую он пачкает ежедневно. Воспитатели смотрят на нее и слабо улыбаются, переводя взгляд на воображенных друзей, кивая им приветственно и преувеличенно вежливо говорят. Мари не обижается. Правда: ей не на что обижаться и не на кого. Только скучно чуть-чуть, но это не беда! Мари самостоятельная, она сама справится! Мама говорила, что она самостоятельная, и хвалила за это. Мама хвалила ее в первый раз, когда она досчитала до ста, не ошибившись ни разу — и даже порывисто обняла, тепло-тепло и крепко-крепко. Мари… почему-то хочется плакать, когда она вспоминает об этом. Но должна ли она забыть, чтобы не плакать? Мари шесть лет. Она не может забыть мамины руки, голос и объятия. И ей снятся кошмары, и она плачет, и она играет только с Жаком и Серафимой, которых на самом деле сама не видит — только воображает, как они с ней разговаривают. Как Серафима оправляет робко новый, но уже вновь запачканный по подолу передник, а Жак упрямым жестом вытирает грязь у носа, фыркая на ее требования надеть, в конце концов, что-то теплое. Мари шесть лет. Она впервые задумывается о том, кем могли бы быть Серафима и Жак друг для друга. Мари десять. Парк вокруг приюта окрасился в яркие желто-красные цвета — каждый день она выходит на улицу, чтобы собрать несколько свежих букетов осенних листьев. Осенние листья нужны детям для поделок, нужны тем, кто постарше, — для украшения комнат. Она приносит каждому столько листьев, сколько они просят у нее накануне, а она четко записывает в белый разлинованный листочек и требует подпись рядом с номером комнаты. У Мари все еще нет друзей: только Жак и Серафима; за четыре года Мари выяснила, что Серафима — младшая сестренка Жака, единственная дочь его мачехи, которую та привела в семью, выйдя замуж за его отца-деревенского плотника. Мари десять, и она выходит на улицу осенью, чтобы мечтать. Мари десять. Она живет в приюте четыре года и прячется по углам, стоит завидеть потенциальных опекунов. Мари десять. Она все еще помнит неповторимо теплые руки мамы. Мари двенадцать. Девочки в ее классе заводят разговоры о мальчиках, и Мари чувствует, как в лицо ей бросается жар — и представляет, как бы отреагировал Жак, стой он рядом с ней, словно невидимый дух или призрак. Он фыркал бы — обидно и полузлобно, потому что «девчонки такие глупые, лучше бы делом занялись!» И Мари смаргивает горячие слезы смущения, пальцами тихо-тихо, даже не шурша картонными стеночками пенала, достает синюю ручку. И достает разлинованную тетрадь. И пишет — занимается… хоть каким-то делом. Мари двенадцать, у нее… Наверное, кого-то из знакомых девочек и мальчиков можно назвать с друзьями, но спросите ее настойчивее, и она замотает головой: нет. Ей мало того, что между ними есть. Она не считает это дружбой. Ей двенадцать, и у нее, стало быть, все еще нет друзей. Зато в приюте письменный стол заставлен между подставками тетрадками в линеечку — исписанными в разной степени детским почерком. Сказками. Мари пишет, и в каждой ее истории то и дело появляется мальчик в коричневых шортах на подтяжках или девочка — в платье, грязном по подолу. Мари двенадцать. В приюте она занимается тем, что бегает от опекунов и читает младшим детям сказки собственного сочинения. Мари четырнадцать. Она привыкает чувствовать рядом с собой худое плечо болезненной Серафимы — теперь она знает точно еще и ее второе имя: Агата. Серафима Агата. Мари кажется, это очень красиво. Мари не знает, что мама когда-то хотела назвать Агатой ее — но судьба пожелала иначе. Мари четырнадцать, и мальчика у нее нет. Девочки, впрочем, тоже — Мари не понимает, какая разница и почему мальчики должны встречаться только с девочками, а девочки — с мальчиками. В четырнадцать ее впервые дергают за косы — потому что она слишком тихая и пугает. Мари молчит: она разберется со всем сама. За спиной она слышит отчетливый покровительственный фырк Жака и улыбается отстраненно — в лицо обидчицам. К ней еще подходят. Но она не обращает на это внимания. Мари четырнадцать, и она сушит на зиму несколько особенно красивых осенних листочков: красно-желтых, с завораживающими переходами из цвета в цвет. Мари четырнадцать. В этом году она планирует закончить школу и никогда сюда не возвращаться. Мари семнадцать. Она живет в приюте — до восемнадцатилетия рукой подать, и вскорости ее должны выселить в отдельную квартиру и указать ладошкой, мягкой, но не такой теплой, какая была у мамы, на предприятие, где она станет работать. Мари прозрачно улыбается каждый раз, как об этом заходит разговор. Мари думает: ей на первой работе на ноутбук нужно накопить личный, хоть старенький, хоть какой, а после она постарается писательством прожить — потому что ни дня не проходит, чтобы она не писала. Потому что стоит ей день не писать, как темные светлячки, которые не горят в темноте, как в детстве — пробираются под подушку, и Мари снятся грустные кошмары о том, какой была мама. О резком запахе больницы, когда она умирала. Мари семнадцать. Она отсылает первые рассказы в издательство через общий компьютер приюта, и у нее появляется союзник — редактор, представляющийся «Агата». Мари улыбается, видя на мониторе имя. Мари улыбается — и за ее спиной улыбаются Жак с Серафимой. Агата замечательная, думает Мари, встречаясь с ней в центре города, у фонтанов с уже вновь холодной водой. Вот-вот листья пожелтеют, думает, — а Агата отвечает солнечным голосом чересчур громко: — И правда! В Агате словно батарейка солнечная — никогда не разряжается до конца, и, обсуждая с ней свои рассказы, Мари забывает о том, чтобы всегда не улыбаться: с Агатой тепло и уютно, с Агатой хочется самой начать излучать тепло. С Агатой так, что мамины руки вспоминаются реже. Агата такая, думает наконец Мари. Мари восемнадцать. У Агаты теплые пальцы, испещренные маленькими белесыми шрамиками — от бумаги, смеется искренне, звонко она, и Мари улыбается, не в силах отвести взгляд. У Агаты большие руки и бесконечные попытки ухаживать за ними как следует. У Агаты теплая квартира, в которой десять толстостенных кружек, один фарфоровый сервиз и полка из темного дерева, уставленная книгами, — от пола до потолка, а кровать появилась в прошлом месяце: они вместе на нее накопили. Агате двадцать два года, и зрелость ее далека от идеала, думает Мари. А Мари восемнадцать. Она в пять лет потеряла маму и жила в приюте четырнадцать лет. Они обе научатся. Вся жизнь, она — впереди.