кажется

— Братец, позволишь один каверзный вопрос? — Мне уже страшно. Валяй и проваливай. — Почему сразу проваливай? Может, я хочу сделать своего любимого братца счастливым? — О, ты можешь это сделать — отстать от меня и осчастливить меня как никто другой. Хуайсан смеется, прикрыв лицо веером. Еще немного, и они опоздают на первую пару, но жизнь в моменте так прекрасна, что всем троим немного наплевать. Не то, что Цзян Чэну хочется получить выговор от лектора, просто… Просто Вэй Ин действительно не слепой, и действительно кое-что видит. Его не так просто надурить, а когда дело идет о взглядах, брошенных украдкой, и говорить нечего. — Все-все, пойдемте, а то опоздаем еще, — он толкает брата в спину, заставляя двигаться вперед, и оборачивается на друга, дожидаясь его, — Хуайсан, не отставай, не хватало потерять тебя. — Ты так заботишься о нем, братишка? — Не горю желанием оставаться один на один с тобой. Они разыгрывают драму недолго — торопятся. Цзян Чэн постоянно оборачивается на Хуайсана, и отчего-то развеиваются сомнения насчет того, что он просто проверяет, не отстал ли тот. Отчего-то. Почему-то. Просто так кажется. Каждый раз, когда Вэй Ин говорит о том, что ему кажется, Ваньинь отвечает, что, когда кажется — нужно проверять.

***

Составить хронологию событий было проблематично, но Цзян Чэн привык пробиваться к цели сквозь тернии и попытался выстроить цепочку, приведшую его сюда. Непонятные чувства к Вэнь Цин — внимание со стороны брата — взятый на слабо он сам с глупым букетом у кампуса — признание в чувствах Вэнь Цин — отказ — бар. Все звучит четко и логично, но, говоря откровенно, ему наплевать. От выпитого кружилась голова, стоило едва повернуться в сторону. Не было уверенности в том, что он сможет дойти до дома, но была ли у него уверенность хоть в чем-то? Ни в одном глазу. В том, чтобы заливать свое разбитое сердце в одиночестве, был один плюс —никто не видел и не увидел бы, каким разбитым выглядел Цзян Чэн сейчас. Больше плюсов не было. Не то, что он нуждался в них. Не то, что он нуждался в чем-либо сейчас. В крыше над головой, возможно, но в том состоянии, в котором он находился сейчас, можно было и на скамье в парке спать. Уровень промилле в крови был там, где становится все равно на все — на друзей, на жизнь, на самого себя. Ваньинь был готов и под мост идти, и на ту самую скамью, и скитаться по чужим постелям, лишь бы хоть где-то склонить голову и отключиться. — Вэй-сюн не соврал… Ну-ка, Цзян-сюн, посмотри на меня. Давай-давай, посмотри. Черты лица Хуайсана сами по себе были плавными, мягкими — а сейчас, в рассеянном и теплом свете бара, становились еще мягче. Хотелось протянуть руку, провести по щеке, но сил хватало только на то, чтобы отодрать себя от барной стойки и расфокусированным взглядом уставиться на друга. — Этот… Этот придурок подослал тебя, да? — язык заплетался, слова шли натужно, и с каждой секундой Цзян Чэн лишь сильнее хотел уйти отшельничать в городском парке — лишь бы не падать так низко в глазах друга. — Угу. Сказал, что о тебе нужно позаботиться. Поднимайся, поедем домой. — Будешь говорить, что таких, как она, будет еще т-тысячи? Хуайсан вздохнул. Он выглядел уставшим, и время было позднее, за полночь, у него наверняка были дела поважнее, чем вытаскивание друга из низов социальной жизни. Хочется сказать ему идти туда, где ему действительно нужно быть сейчас, но тот подходит ближе, подхватывает под руку и вытаскивает, выдергивает из потока самокопания, позволяет опереться на себя, и сердце у Цзян Чэна падает глубоко-глубоко, еще ниже, чем он пал в чужих глазах. Нельзя было сказать, что Хуайсан тот человек, который вытащит друга из бара в час ночи — скорее наоборот, в роль того самого друга он вписывался чересчур хорошо. Нельзя было сказать, что Цзян Чэн позволял себе сейчас говорить что-либо вообще. — Я тебе ничего не скажу, потому что она была для тебя важна, — говорит он тише, заставляя вслушиваться в слова. Вслушиваться в его слова было по-особенному приятно. Комфортно. — Тебе нужна поддержка, я ее тебе дам. Давай, вставай, поедем домой. Какая-то его часть говорила о том, что эксплуатировать худенького и маленького Хуайсана в качестве опоры было нечестно и травмоопасно, а вторая часть была пьяна. Недостаточно сильно, чтобы рухнуть на пол при первом же шаге, но достаточно, чтобы держаться за друга крепче нужного. Внутри хмельной головы блуждала тревожная мысль о том, не переломится ли хрупкий Хуайсан под сильными руками. Он не думал, насколько позорно он выглядит сейчас. Не до этого ему было. Счетчик проколов и ошибок (у этого было более точное слово, но Ваньинь не решался материться так много при друге) отсчитывал новые и новые числа с каждой секундой. Вот один — за глубокую ночь, потому что небо иссиня-черное, как бы подтверждающее то, что сейчас уже очень поздно. Вот второй — за трату чужих денег в лице такси, дожидающегося их у края тротуара. За ними следуют мелкие третий, четвертый, пятый, но факт того, что Хуайсан, возможно, ни секунды не раздумывая, рванул за ним черт знает куда черт знает во сколько, давит своей тяжестью на совесть. Извиняться перед ним он будет на коленях и очень долго. — Пьяный? — раздается откуда-то извне голос таксиста, и Цзян Чэн напрягает слух, пытаясь понять, проблемы с ним или с таксистом. — Да, но он не буйный, не переживайте, — Хуайсан щебечет над ухом, и Ваньинь убеждается в том, что проблемы все-таки в нем. — Я заплачу, если что-то случится. — Не плачьте, со мной такое раз через раз случается. Хуайсан помогает ему залезть в салон, сесть, пристегивает, а потом садится рядом, и беспрекословно принимает друга, когда тот опирается на его плечо и съеживается, складывается на нем. Какая-то часть Цзян Чэна пытается понять, чего такого он должен был сделать в прошлой жизни, чтобы сейчас дружить с таким человеком. Вторая его часть все еще была пьяна. Дремать на плече у друга приятно до жути. Ваньинь ерзает, устраиваясь удобнее, прижимается ближе, и чувствует, как на голову ложится маленькая ладонь. Как тонкие пальцы осторожно водят по кругу, перебирают пряди волос. Ногтем подцепляет резинку, туго стягивающую пучок на затылке, и снимают, позволяя волосам рассыпаться по плечам. Из их вечной троицы только Хуайсану были дозволены подобные трюки. Его руки были приятны на ощупь, а касания нежны и учтивы, вкрадчивы и безобидны. От брата всегда ожидался какой-то подвох, какая-то ловушка, очередная шутка, а с ним было спокойно. То, за что Вэй Ин получал по рукам, Хуайсану прощалось за красивые глазки, хотя, на самом-то деле, Цзян Чэн и не обижался на него никогда. На себя? Да. За ошибки, за слабость, за злые слова. На него? За заботу, за искреннюю улыбку и верность? Ни в жизнь. Дома — у Хуайсана дома, к слову, — все идет слишком быстро. Слишком быстро Хуайсан включает свет, и тот бьет по глазам, заставляя жмуриться, слишком быстро ведет его в спальню, тихо и по нескольку раз говоря ему о том, что нужно раздеться, слишком быстро уходит в ванную, чтобы умыться на ночь. Мягкие подушки манят, постельное белье пахнет цветочной отдушкой кондиционера, и Ваньинь подмечает то, какая у Хуайсана красивая, уютная комната, под стать ему самому. Он засыпает слишком быстро, не дождавшись друга из ванной. Заснул так, как лег, и не чувствует ни ласковых касаний ко лбу, ни одеяла на себе, ни тепла тела, устроившегося рядом. Думать о том, доведется ли еще раз так делить постель, на перегруженную голову сложно и болезненно. Ему не было сложно сделать все это — рвануть ночью черт знает куда просто для того, чтобы помочь. Ему не сложно. Он повторяет себе это несколько раз, как мантру, гонит все мысли прочь. Хуайсан засыпает вслед за ним, свернувшись близко-близко, прижимаясь к широкой спине. Его не заботит, что им скажут завтра. Он прижимается ближе.

***

Кажется. Кажется-кажется-кажется. Вэй Ину кажется, что он пропустил что-то чертовски важное, а что — понять не может. Наблюдательность подводит его, и он ходит, теряясь в догадках и теориях, и помочь ему никто не хочет. После той ночи отношения у Хуайсана и Цзян Чэна стали теплее, откровеннее и будто бы доверчивее. То, за что без промедления можно было получить в лоб, Хуайсану прощалось за красивые глазки, или Ваньинь не обижался в принципе, просто улыбаясь ему в ответ на шутки, на неожиданные касания, на странные предложения. То ли он старался так отплатить за ту заботу, то ли просто потеплел к другу. Разобраться в этом было не так-то просто — особенно когда и Ваньинь, и Хуайсан обеими руками хватаются за любую возможность побыть наедине, сплавив всех остальных как можно дальше. Ночевка у Цзян Чэна была хорошей идеей — Вэй Ин свалил накануне, прекратив докапываться до брата и загадочно улыбаясь, утаив от всех, отчего же он такой бодрый и веселый, и квартира была тиха, пуста и свободна для двух лучших друзей, которые просто проводят время вместе. Вопросы еды и готовки были безоговорочно отданы Хуайсану, потому что в его присутствии Цзян Чэн сдавался без боя, даже не пытаясь блеснуть своими отточенными годами навыками варки макарон, а тот был и рад накормить друга своей стряпней. Остальные дела были незначительными или не особо сложными, поэтому особого значения им не придавал ни Хуайсан, вжившийся в роль кухарки, ни Ваньинь, кому эти дела были вверены. Все шло хорошо и гладко на протяжении целого дня, пусть и марафон любимого сериала Хуайсана не был запланирован, а совместная пробежка превратилась в таскание разбившего коленку младшего на руках под бодрую музыку. Цзян Чэн не злился и улыбался весь день, до самой ночи, даже когда прозевал вражеского снайпера в своем шутере из-за того, что Хуайсан попросил оценить с ложечки их будущий ужин. Даже это не омрачало его настроения. Даже это. А вот то, что последовало после того, как снайпер был грохнут за чересчур громкий смех в войс-чате, и как ужин был съеден, его не то омрачало, не то убивало. Было уже за полночь, они выключили свет и легли спать, неловко переплетаясь руками и ногами под одним одеялом и на одних подушках. Хуайсан хотел было слиться и уйти спать на диван, но его прижали покрепче к телу, и он капитулировал, будучи бессильным после крепкой хватки и собственной усталости. В противовес ему, Цзян Чэн уже находился на грани между сном и дремотой, на все слова отвечая пассивным угуканием и не разлепляя глаз. Усталость звенела в теле, будто бы придавливая его к кровати сильнее, и он не был уверен в том, что найдется хоть что-то, что поднимет его. Нашлось. Звонкий и громкий голосок в самое ухо. Ваньинь на мгновение подумал, что либо умер, либо умрет сейчас. — У меня так много идей и энергии, господи, кажется, я наконец-то добьюсь лучшего результата! — Не-сюн, я не вывожу, ложись спать, пожалуйста… — Я сейчас нарисую что-нибудь гениальное! — Час ночи, богом молю- — Я под вдохновением, Цзян-сюн! Хуайсан выскочил из его рук и из постели так быстро, что Ваньинь едва ли успел осознать это. Он зажмурился, когда свет настольной лампы резанул по глазам, но не стал ругаться, а просто обессиленно упал на подушки обратно — подобные всплески энергии у его друга были ему знакомы, и их хронологию он хорошо знал. Подытоживая, можно было сказать одно: это надолго. Творческая составляющая в Хуайсане была нестабильной, но на редкость гениальной и интересной для наблюдения со стороны — он с горящими глазами набивал текст на клавиатуре одной, пока другой пытался открыть пенал с бесчисленными ручками и карандашами. Он был многозадачным и талантливым, удивительным человеком, и за этот огонь в глазах Цзян Чэн был готов простить ему все — и ночной переполох, и шум от упавшего пенала. Бог с ним, лишь бы радовался. Шум активной деятельности продолжался до третьего часа ночи, а после Хуайсан оглядел свою работу, скептически прищурился и хмыкнул, вглядываясь старательнее. Что-то ему не нравилось. Определенно не нравилось. — Цзян-сюн, ты еще не спишь? Мне нужен взгляд со стороны! — С тобой уснешь, конечно… — Подойди сюда, пожалуйста, — он отъезжает в сторону, уступая другу место и поджимая коленки к груди. Растрепанные волосы хочется пригладить, но глаза все еще горят этим жадным огнем, и Ваньинь не может отказать ему. — Посмотри и скажи, есть ли тут что-то кривое. Или некрасивое. Любая мелочь, которая попадется тебе на глаза, важна! Угодить этому гению с первого раза было трудной, почти что невыполнимой задачкой — у Хуайсана постоянно находились новые вопросы, новые сомнения, как будто ему было недостаточно того, что Цзян Чэн считал его божеством за одну лишь способность к тому, чтобы излагать мысли в текст и изображение так красиво и так упорно. Его самого едва-едва хватало на арт-терапию, которую Хуайсан и подсказал, не говоря уже о каких-то регулярных записях или что-то в этом роде. Творческий потенциал в нем был, как говорил местный знаток, но его нужно было развивать, долго и упорно. Как-то раз Хуайсан случайно обмолвился о том, сколько лет занимается своим творчеством. Цзян Чэн с того самого момента в глубине души боится его и ищет у себя седину в волосах. Линии на листе мягкие и плавные, а строки напечатанного текста кажутся воздушными, едва уловимыми. Романтичное настроение угадывается с первого взгляда, и Ваньинь соврет, если скажет, что не проникся этими искренними, светлыми чувствами, которые Хуайсан вложил. Врать ему не хотелось. Врать ему не хотелось никогда, ни при каких обстоятельствах. — Эм… Мне все нравится? Это не ответ, я знаю- не перебивай меня, пожалуйста. Мне нравится. Вот эта… Тень, да? Она очень красивая. Не знаю, она просто красиво смотрится. — Тебе правда нравится? — переспросил Хуайсан, поднимая голову и заглядывая в чужие глаза с нескрываемой надеждой. В ответ Ваньинь мягко улыбнулся — совсем немного уголками губ и больше глазами. — Правда-правда. И вот эта фраза, где она… Предпоследняя, вот. Где он про свою любовь говорит. Тоже очень красивая. Спать пойдешь, творец? — Нет-нет, погоди, — Хуайсан начал закрывать программы, сохраняя все еще разок, но по его лицу было ясно, что есть что-то еще. Что-то, что ему непременно получить от Цзян Чэна до того, как тот утащит его в постель насильно. — Как бы ты сказал про любовь? Вот именно ты. Как бы ты сказал? Цзян Чэн хмыкнул. Скрестил руки на груди, склонил голову набок и смерил друга взглядом, как в первый раз — откуда такие вопросы в этой головушке? Не то, что он сильно удивлялся ему, конечно, но все-таки. — Прямо, словами через рот. Ты бы сказал лучше меня. — А вот и неправда! Знаешь, когда говорят те, кто не печется о редактуре… Слова будто бы искреннее. Чище. У тебя получилось бы лучше. В своих речах Хуайсан был серьезен, хоть и хотелось хихикнуть, глядя на него, такого сурового, со сведенными к переносице бровками и упертыми в бока руками. Цзян Чэн тяжко вздохнул, улыбнулся уголками губ еще раз и обхватил его плечи, подталкивая к кровати — ему ничего не стоило взять юношу на руки и донести так, но тогда тот бы начал возмущаться, выворачиваться, а потасовка сейчас была лишней и не к месту. Все-таки, спать хотелось до ужаса — и гениальному творцу, и его верному слуге. Простыни успели остыть, но то было лишь на пользу — устроиться на прохладной постели было приятно до сладкой дрожи в теле, особенно когда последние пару часов кое-кто просидел, согнувшись и сгорбившись как кривая буква. Хуайсан перекинул свою косу через плечо, поджал ноги и примостился к другу, бесстыдно и нагло пользуясь его теплом. Тот на него ни капельки не злился. — И все-таки, А-Чэн… Ты уже спишь? Ответом ему послужила тишина. Хуайсан напряг глаза, вглядываясь в лицо друга, и то было безмятежным, спокойным. Будь на его месте кто угодно другой, он бы решил, что Ваньинь отошел в мир иной, но Хуайсан мог в себе не сомневаться. И в том, что вымотанный внезапной ночной активностью Цзян Чэн заснул, едва его голова коснулась подушек, тоже. Волосы выбились из того слабого подобия хвоста, в которое Цзян Чэн собрал их еще в самом начале, и беспорядочно легли на его лицо и плечи. Такой вид придавал ему особого очарования, с которым Хуайсан редко сталкивался, и каждый раз не мог найти в себе силы отвести взгляда. Ему до зуда в ладонях захотелось зарисовать то, что он видит, но тогда бы ему пришлось вылезать из кровати и тревожить своей возней Ваньиня, а допустить этого было уже нельзя. Он подтянул одеяло на себя, заправил одну из прядей за ухо и устроился рядом, ощущая на своем лбу размеренное и глубокое дыхание. В какой-то степени это убаюкивало. Ладони зачесались от желания вновь, но усталость в теле была сильней. Ему отчего-то кажется, что он уже привык засыпать в одной постели с Цзян Чэном. И отчего-то еще кажется, что ему это нравится.

***

Атмосфера в комнате была приятной. Приглушенный свет неоновой лампы Хуайсана, пара бутылок пива на подлокотнике дивана. Сериал на нетфликсе был честно отсмотрен наполовину, а дальше главного затейнике начало слегка клонить в сон, в пьяный бред и к низу. Он ложился то на одного друга, то на другого, прижимаясь к сильному плечу щекой то ли от кружащейся головы, то ли от еще чего-то. Ваньинь его не прогонял — следил, чтобы не клюнул носом вперед и не свалился никуда. Он поднял хмельную голову в очередной раз, перебираясь с одного края дивана на другой, попутно ища свою недопитую бутылку. Ему уже хватит, отмечает Цзян Чэн про себя, и с неудовольствием видит, как тонкая ладонь друга тянется к бутылке Вэй Ина. Меры Хуайсан не знал — эту истину Цзян Чэн проверял практикой. Он мог сказать, что очень хорошо себя чувствует в том состоянии, в котором находится, с тем количеством алкоголя, который выпил, и уже через пару минут его разве что за волосы можно оттащить от очередного коктейля. Лишними каплями ломают верблюдам спины, переполняют чаши, побуждают всяких там слабых на выпить Хуайсанов и всяких там сводных братьев наглеть. Одна его рука вытянута в сторону, в ней зажато пиво, а другая приобнимает Хуайсана за плечо, и взгляд у Вэй Усяня такой хитрый, что смотреть страшно. Или больно. Хуайсан льнет к нему всем телом, наклоняется вперед и тянется за его рукой своей, а в груди проскакивает что-то острое, колкое и ревностное. — Не-сюн, — Усянь улыбается, смотрит на друга в упор, будто ему ничего не страшно. Ему никогда ничего не страшно. Взгляд брата, мечущий молнии, тоже. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты- — Сейчас в рожу получишь, если руки свои не уберешь. Хуайсан, иди ко мне. Он выдергивает его из рук Вэй Ина резко, слишком резко, подхватывает под колени и спину, и Хуайсан вздрагивает, цепляется за него. Голова идет кругом, от неожиданного поворота лишь хуже и хуже, и он прячет лицо на груди друга, зажмурившись и сжавшись. Вэй Ин не слепой. И не тупой. Поднимает ладони в капитулирующем жесте, даже не выпустив несчастную бутылку, и вытягивается на диване во весь рост, позволяя Ваньиню закончить их затянувшуюся посиделку и унести друга в спальню. Ни слова, ни звука, ни единой шутки не сорвалось с его губ, даже когда Хуайсан уронил голову на чужое плечо, прижимаясь ближе и поджимая ноги — как принцесса в обмороке на руках прекрасного принца. Хотел, но не сказал. Утром достанет — куда же он, весь такой молодой и дерзкий, да еще и с отличной темой для шуток, — но то будет утром. Бутылка со стуком опускается на пол, и Цзян Чэн уверен, что минут так через десять-пятнадцать этого клоуна утянет в сон. За него можно было не переживать, уснет быстро в любом случае. А за Хуайсана переживал. Неприкрыто переживал, вглядываясь во вроде бы спокойное выражение лица, ища какие-то мелкие детали. Не первый день знакомы, он знает, как выглядит и как проявляется дискомфорт. Не хотелось бы увидеть его снова. Матрас прогибается сначала под его коленом, а потом под самим Хуайсаном. Тот ложится мягко, не ерзает, не ворочается, даже не устраивается удобнее. Как положили — так и уснул. Кажется, что уснул. — Цзян-сюн… Ляжешь со мной? — Спи уже, — он говорит тихо, осторожно, — тебе пора спать. — Не хочу без тебя. Пожа-алуйста… Они засыпают вдвоем в ту ночь — в объятиях и тепле. Ваньинь спит спокойно, чувствуя под руками Хуайсана, а тот улыбается во сне, будто бы его сердцебиение — лучшая колыбельная.

***

Настроение было паршивое — под стать погоде. Серое, хмурое небо, и такое же выражение лица Цзян Чэна. Все выводило из себя, бесило и раздражало, от того, чтобы свалить с пар и выкурить всю пачку сигарет где-нибудь как можно дальше от кампуса, удерживали лишь крупицы здравого смысла и вложенные в учебу деньги. Все остальное в нем хотело использовать тетрадь в качестве средства для розжига. — Цзян-сюн? Извини, но, можно я… — Быстро и по делу. — Это тебе. Ваньинь отрывает голову от стола и смотрит на Хуайсана, так неловко и боязливо подобравшегося к нему вплотную. От мрачного и пребывающего не в настроении Цзян Чэна шарахались все, даже Вэй Усянь, черт бы его побрал, обходил брата за километр и сел со своей излюбленной жертвой, а он остался. Робкий и пугливый по своей натуре Хуайсан остался с ним, даже когда он взглядом метал молнии. На столе, совсем рядом, стаканчик кофе — горячий, пар идет вверх, а в маленьких ладонях зажат ланчбокс с обедом. Домашним, не купленным, Цзян Чэн вслепую узнает эту коробочку, и от этого жеста заботы он слегка теряется. — Зачем? — Ты выглядишь так, как будто не в духе. Поешь хотя бы. Так будет лучше для тебя. Отказать ему Ваньинь не смог бы, даже если бы стал сатанистом и отрекся от привычного мира. Он бормочет «спасибо», стягивает капюшон с головы и принимается за еду, пока затихший Хуайсан устраивается рядом, поправляет его прядку сбоку, едва касаясь. Он не раздражал, не бесил, и будь на его месте где угодно другой, то был бы послан как можно дальше. Хуайсану дозволено оставаться здесь. Он… Исключение. Цзян Чен позволяет ему находиться с собой на протяжении всего этого ужасного дня, и, не обговорив этой детали заранее, позволяет ему решать все возникающие проблемы и вопросы за него. Хуайсану не сложно — лишь пара слов, и беспокоящиеся однокурсники испаряются как ни в чем не бывало, а у Ваньиня легче на душе. Казалось, будто бы одно его присутствие здесь улучшало день и настроение, очищало поры и воздух, и все в таком духе. На самом деле, Цзян Чен давно об этом думал — о том, что присутствие драгоценного Не-сюна в его жизни делает эту самую жизнь лучше. Помнить все его мелкие привычки, предпочтения в незначительных вещах и разновидности улыбок. Различать эмоции на каменном лице, не бояться подойти к нему, когда он в гневе или в унынии. Никому это не было под силу, а Хуайсан проделывал все это с такой легкостью, как будто ему платили за это, или он получал неподдельное удовольствие. О финансовом положении друга Ваньинь знал лучше, чем кто-либо другой — без лишних слов отдавал ему свою карточку, стоило тому лишь замаячить на горизонте с понурым лицом. Но как можно получать удовольствие от заботы о ком-то? Более того — за кем-то вроде Цзян Ваньиня? Это уже было чем-то из разряда фантастики, но Хуайсан как раз-таки и являлся этой самой фантастикой, в физическом воплощении, из плоти, крови, улыбок, мягких прикосновений к плечу и звонкого смеха. Будь рядом Вэй Ин, он бы сморозил что-нибудь, и… И оказался бы прав. Была у этого черта такая особенность — важные вещи подавать под видом шутки, а потом сидеть и терпеливо выжидать, когда же до человека дойдет истинный смысл. Цзян Чэн не раз видел это и не раз попадал в такую ситуацию сам, и, конечно, не пообещать сломать брату ноги за подобное он просто не мог, но сейчас… Сейчас нужен был его взгляд со стороны. Или не нужен. Или нужен, но так, чтобы подошел, сказал, в чем подвох, и канул в небытие обратно. Вэй Ин был особенно счастлив в последнее время, хоть и пропадал черт знает где целыми сутками. Цзян Чен ни на что не надеялся, но в глубине души хотел верить, что когда-нибудь сможет урвать кусочек счастья и для себя. Или для Хуайсана. Вот кому действительно нужно было все счастье этого мира. Он мог пойти веселиться с друзьями или со своими коллегами по проектной работе, над которой так старательно сидел ночами, сбегать в кафетерий пострелять глазками и перекусить, но продолжал, упорно продолжал торчать с ни живым, ни мертвым Цзян Чэном, как будто он получал удовольствие от созерцания этого недовольного лица. На языке крутилось что-то про извращение и девиации, но Ваньинь одернул себя раньше, чем успел сказать вообще что-либо. Ему отчего-то казалось, что слова излишни. Что ни он, искренний и прямолинейный, ни Хуайсан, острый на язык и умело ворочающий текстами, смогут сказать что-то дельное в их тонком деле. Полутона и оттенки. Эмоции, скрытые и лежащие прямо на поверхности. Ворох мыслей, запутанных сильно, что не справились бы ни нож, ни ловкие пальцы. Они были запутаны в этом оба, и выход был рядом, они чувствовали, но нащупать бы его еще в кромешной темноте. И нащупали. В университетской курилке пусто и тихо — после пар все разбредаются кто куда, и редко когда здесь кто-то собирался, когда можно было свободно уйти как можно дальше от кампуса. Цзян Чэн щелкнул зажигалкой, которую ему услужливо преподнес Хуайсан, и сильно затянулся, отворачивая голову в сторону окна без стекла. Небо все такое же пасмурное, как и было утром, и лучше от этого не становилось, вот ни капли. Ветер нагонял грозовые тучи, сквозняком гулял по помещению и залезал под одежду, отчего Хуайсан заметно съежился, растирая плечи ладонями. Он переменчивую погоду не любил, а холод не любил еще сильнее — нещадно замерзал даже на самом слабом ветру, и Цзян Чэн, конечно, хихикал над ним, но одеждой делился без промедлений и раздумий. Сопливых и больных ему еще не хватало, для полного-то счастья. — Цзян-сюн, можно я? — Можно ты что? — он выдохнул в сторону, сбил пепел туда же и взглянул на Хуайсана. — Тебе можно все, ты только скажи, чего хочешь. — Согреться хочу, — чересчур резко выпалил тот и склонил голову, как будто ему было стыдно за свою мерзлявость. — Согреешь меня? Типа… Как ты обычно делаешь. Как обычно означало натянуть на прозябшего Хуайсана свою куртку и прижать к груди, растирая узкие плечи ладонями. Цзян Чэн кивнул ему, зажал сигарету зубами и начал стягивать куртку, как маленькая рука остановила его. — Не снимай, замерзнешь, — резкие эмоции проступили на лице Хуайсана, и тот выглядел то ли разозленный тем, что Ваньинь без всякого страха раздевается в скверную погоду, то ли обеспокоенный по той же причине. — А как я тогда тебя согревать буду? — Просто… Просто обними меня. Пожалуйста. Цзян Чэн не гнушался телесного контакта, просто такая неуверенность сбивала его с толку. Обычно, Хуайсан едва ли не на спину ему лез, что уж там говорить об обычных объятиях, но сегодня он словно был сам не свой, и на все спрашивал разрешения, поутратил свою былую уверенность. Заострять на этом внимания он не стал — развел руки, поднимая ту, что с сигаретой, повыше, и прижал друга к себе, стоило тому сократить расстояние между ними. Хуайсан тут же обнял его в ответ, пряча лицо на груди и не смея поднять головы, будто бы стеснение и стыд его запугивали. Было неясно — чего он стыдился, и почему стыдился при Ваньине. Казалось, что им двоим, прошедшим через огонь, воду, пропавшие в памяти после алкоголя ночи и все остальное, стыдиться друг перед другом было попросту нечего, но давить на него Цзян Чэн не решился, и лишь успокаивающе погладил меж лопаток, затягиваясь еще раз. Сердце стучало спокойно, размеренно. Ему было незачем волноваться сейчас. Хуайсан так не считал. У него горели щеки, сбилось с ритма сердце, и поднять голову было страшно-страшно — та была полна скользких мыслей, обнародовав которые можно было лишиться и достоинства, и чести, и теплого друга рядом. Терять последнего ему не хотелось больше всего. Плевать на достоинство, на честь, на репутацию и все остальное — потерять дорогого сердцу Ваньиня было хуже смертного приговора. Оттого и горели щеки, и манило его к их месту в аудитории каждое утро, и не было сложным рвануть на другой конец города посреди ночи. Не было страшно, тяжело или ненужно — все имело значение, когда дело касалось того, кто имел значение для самого Хуайсана. Прокрутив эти мысли в голове еще разок, он прижался лбом к чужой груди сильнее, изо всех сил про себя молясь о том, чтобы Цзян Чэн не надумал вытаскивать его из укрытия. Чувства лились через край и били в голову, но Хуайсан из раза в раз находил на них управу — лишь бы растянуть мгновения дружбы еще ненадолго, лишь бы надышаться перед смертью. Он знал — лучше всех других знал — когда правда всплывет наружу, радостно не будет. Ни ему, ни остальным, ни Цзян- — У тебя сердце бьется, как у загнанного кролика. Все точно хорошо? Сигарета лежит в импровизированной пепельнице, а теплые мозолистые ладони гладят Хуайсана по голове. Он льнет к ним ближе, перехватывает за запястье и не позволяет отстраниться, только тут же пугается самого себя, заливается краской и не смотрит в глаза. Куда угодно, только не в глаза. И замечает, что Цзян Чэн делает это же. Что тот смотрит на лежащие в беспорядке пряди волос, на россыпь родинок над воротником рубашки, на все, за что может уцепиться взгляд, но не в глаза. От этого становится даже смешно. — Скажи, Цзян-сюн… Нет-нет, — он поправил себя, глубоко вздохнул и распахнул глаза, заглядывая Ваньиню прямо в душу. — А-Чэн. Что ты чувствуешь, когда я рядом? — Что чувствую я? — Да, ты. Именно ты. Никто другой. Скажи мне, пожалуйста. Взгляд отвести хочется, но страшно. Вот если расколется под ними земля, и рухнут они в самые глубины ада, вот тогда отвернется, наверное. Вот тогда не будет страшно отвернуться. Цзян Чэн молчит. В животе до боли неприятно стягивается узел, хотя кажется, что ложится удавкой на шею. Хуайсан не задыхался в крепких объятиях, не задыхался от дыма сигарет, а от молчания едва ли не ловит воздух ртом. — Помнишь тот раз, когда ты сказал мне прочитать твой текст? — говорит Цзян Чэн глухо, хрипло. Будто бы лишился всех жизненных сил разом. — Тот самый, про признание в любви. — Ты… — Я читал его и думал не о том, что он искусно написал. Я думал о том, что… Что понимаю его. По-особому понимаю. Так, как будто чувствую все это сам. Можно я скажу это? — А-Чэн, ты… — Я люблю тебя? Хуайсан в его руках встрепенулся и затих. Ни слов, ни эмоций. Он замер, беспомощный и будто бы обессилевший от услышанного. У него, обычно эмоционального и болтливого за двоих, не нашлось словечка для того момента, о котором он мечтал и грезил. Когда Ваньинь спрашивает робким голосом «можно я?», Хуайсан целует его первым. Он не может ручаться за то, что они не целовались раньше, будучи пьяными и в беспамятстве, но для него это не имеет ни малейшего значения. На каждое его «можно» он отвечает «да». Можно я признаюсь тебе в любви? Да. Можно я поцелую тебя? Да. Можно я буду рядом, потому что ты всегда рядом для меня? Да.

***

— Братец, позволишь один каверзный вопрос? — Валяй, только быстро. — Хорошо. Итак, вы двое постоянно вместе ходите и приезжаете в универ, Хуайсан носит твою одежду, я не помню, когда в последний раз ты ночевал один, ты улыбаешься чаще, не голодаешь, а Хуайсан радуется жизни, цветет и пахнет. Вы встречаетесь? — Ну типа.