С Рождеством вас, железо.

Умирали пацаны страшно.

- Так-так-так. Командир пехотной роты, Артем Евгеньевич Хорев, значит? - Так точно, товарищ полковник, - человек во френче (как его называл боец один, особенно поэтичный), а вернее в истасканном бушлате цвета хаки, машинально, устало вытягивается по струнке, прикладывает руку к бритой голове под фуражкой со звездочкой - знает же все прекрасно, бес старый, переспрашивать-то на хера? - Что ж это вы, товарищ комроты, от награды бегаете? - От какой еще награды?- Хорева передёргивает, да его, такого, убить мало, а ему "героя" дают какого-то хера. - Ну как это от какой, - полковник добродушно улыбается в усы, - за проявленные заслуги перед отечеством, - достаёт из ящика стола приказ и бархатную коробочку, - однако сами понимаете, сейчас время такое - парады чинить да палить из пушек опасно. Мы по-домашнему. - Товарищ полковник, у меня два месяца назад семнадцать пацанов в пекле погибли, - Хорев сжимает кулаки, опускает их на стол, - а вы мне цацками трясете тут перед рожей. Они немного ведь не дожили-то, знаете ведь? Тут оставалось... Я матерям, жёнам как в глаза, по-вашему, смотреть должен?! Я... Старый полковник мгновенно изменился в лице и с силой всадил кулаком по столу. - А ну отставить истерику, майор. Не роженица! Им в глаза ро-ди-на смотреть будет, понимаешь? Родина. Мирное небо. За которые они головы-то и сложили. Как мужики, как герои, - на последней фразе глаза полковника снова смягчаются, а голос опять глухой и мягкий, как влажный кашель. - А я за них за всех башкой отвечаю, товарищ полковник. Отвечал. Майор Хорев выходит из части, оборачивается, хочется думать - в последний раз, а на самом деле - песок бы из волос вымыть хоть месяц спустя да грязь из-под ногтей. Не отпустит его афганская стонущая от крови степь, пацаны не отпустят. Солнце стояло в тот день уже в зените, бритый непокрытый затылок порядочно напекало, плечи ныли от волыны, страшно хотелось окунуться, река была недалеко. К их времянке подъехала заметно просевшая буханка, сглотнуть не удалось, и Хорев сплюнул вязкую от жары слюну в раскаленную пыль. Приехал молодняк. Скрипнули двери, и двадцать пар берц поочередно спрыгнули под жгучие лучи. Ребята щурились на свет, некрасиво скалили зубы, были зелены по форме снаружи, зелены душой изнутри, винтари держали неловко, но азартно. Среди них затесался даже какой-то чудик с книжкой и блаженной улыбкой, только этого не хватало. Студентик какой-то. Да все они здесь, говоря откровенно, молокососы вчерашние. Не дали гранит науки догрызть, отправили шальную пулю ловить зубами. - Здра жлаем, товарщ мйор! - нестройный хор низких задорных голосов разрубил плотный туман хоревских мыслей. - Здравствуйте, товарищи военнослужащие, - глаза суровые, но добрые, в голосе выверенная, уставная сталь, а в горле ком. Мальчишек этих мне посылаете? В самое пекло? Это и есть ваше подкрепление? Чтобы вам провалиться всем, сволочи. Первым делом рассказывает новобранцам главное правило - в плен живыми не сдаваться. Объясняет, что бывает у духов пленными русскими. Оружие на этот счет и за маму, и за господа-бога одновременно - спасёт и сохранит. Надежнее ничего и быть не может. Разномастные пацанячьи взгляды разом стекленеют, заостряются. Хореву снова жмет скелет изнутри. Но выбора ему, как и всем им, не оставили. Спустя две недели к ним приехал Шевчук, снимал парней на память на камеру, хрипло, задушевно орал в прокуренном, душном бараке под гитару. А пацаны, успевшие натерпеться всякого за эти несколько дней, улыбались широко, как дети, и слушали, как кантуженные, - каждый о своём задумался. И приваливались серыми грязными затылками к холодным стенам, каждый из них эту крепкую, горячую, как чёрный чай, музыку взахлёб пил, ничего дороже, казалось, быть не может. Садились потом и вокруг него, подвывали сиплыми от сигарет и песка голосами, руки по очереди жали, звали дядей Юрой. Хорев тоже пожал, поблагодарил, а самому - хоть сейчас пулю в рот. Поздно вечером парняга один подвыпивший, тот самый, что в первый день с книжкой стоял, Серёжа Карамушкин, настойчиво сует майору в руки свой АКМ. Заберите, мол, товарищ майор, я воевать не хочу, я домой поеду. Хорев стоит как вкопанный, пока двое ребят не уводят рядового под руки к костру. - Вот увидите, за мной завтра вертолет прилетит и заберёт отсюда, - Серёжа тычет пальцем в звезды и пьяно, мечтательно прикрывает глаза - Голубой, небось, вертолет-то? И мама оттуда выйдет, так что ли, Карамушкин? - Ага. И вас всех заберёт, мужики, и вас, товарищ майор, - всех наших. Места хватит. А потом по ящику объявят, что война закончилась. И про нас там покажут, мол, все мы - герои Советского Союза. Дядь Юрины записи покрутят. Мы и с ним еще встретимся в Питере, как обещали. А я, - признается виновато, - в Питере еще не был ни разу. Хочу белые ночи хоть один раз посмотреть, их вообще как для меня придумали - я ж могу хоть неделю не спать, не верите? А еще со всеми львами хочу сфоткаться, как думаешь, Женька, скок фоток выйдет? Лучше бы он никогда не улыбался так, как сейчас. Он ведь сам в это верит. Верит, сука. В книжки свои верит. А у бойца одна вера крепкая со временем остается - в загробную жизнь, чтоб свое хоть так у смерти зубами выгрызть. Майору Хореву что улыбку эту блаженную глотать здесь, как горькую, что под душманскую мину. - Герои, Сережа, в земле лежат, - Артём сдавленным голосом вмешивается в разговор, пытаясь казаться грубее, равнодушнее, чем есть на самом деле. Как малолеток, ей-богу, - прорастают, а мы с тобой, пока живые, и война идет - никакие не герои. А теперь марш спать. Когда Серёжа наконец заснул возле тлеющих углей на чьем-то плаще, Хорев все гладел и глядел на него. Как-то особенно внимательно. И ему вдруг подумалось - "ну, не рассыропился ты, товарищ майор, ну, молодец, легче от этого кому-нибудь стало? Хера с два". Этот медно-рыжий Карамушкин долго еще мелькал перед глазами Хорева, прежде чем он понял, что натворил. Война, это не то место, где есть время любить, война это там - где, чтобы жить, любить необходимо, как дышать воздухом. В Серёже он сразу признал своего. Тогда еще предательски сдавило глотку. Ни выдохнуть, ни вдохнуть, как в тесной землянке. Ответит или нет здесь и сейчас? Под страхом-то смерти и свистом пуль. Не нашел лучшего момента, да, Артём? (Хорева очень давно так никто не называл). С другой стороны - вдруг до утра им обоим не дожить. Значит, нельзя терять ни единой святой секунды. Жара стояла невыносимая, к утру они должны были перехватить несколько машин противника с оружием. Ребята чутко, нервно спали на мешках на полу, а Артем и Сережа сидели бок о бок на сваленном дереве возле казармы и курили самокрутку, одну на двоих. - Мне страшно, товарищ майор, - признавался Серёжа, - не знаю, как это - умирать, больно? - Серёжа, - широкая ладонь сжимает острое даже под плотной тканью плечо, - ты не умрешь, я тебе обещаю. Нет, я клянусь тебе, Серёжа, - и Хорев убрал с веснушчатого лба темный в сумерках локон со сверкающим серебром проседи. - Я вам не рассказывал... - Тебе, - перебивает Хорев. - Я тебе не рассказывал, как в детстве первого укола боялся? Стою, дрожу, думаю, как это бывает-то? - смотрит в костёр, улыбается памяти, - И ведь не убежишь, и кому верить не знаешь. Вот так замучаешься в догадках еще прежде смерти. Здесь так же. Если бы каждое утро в гробах просыпался вот как в... ты, например, я б не трусил, честно. Однажды Серёжа, лежа рядом с Артёмом в высокой сухой траве, уже пересчитал все шрамы на хорёвской груди и награды на кителе. Было видно, что храбрился из последнего, потому и цеплялся, как в лихорадке, за детство, Артем сжимал его крепко в кольце рук, старался не заглядывать в глаза, так боялся напороться в них на то самое острие, безжалостное, ледяное. Он уже не раз его видел в других, и с тех пор за версту чувствовал кожей, но никогда не смог бы привыкнуть так, как маленький Серёжа однажды притерпелся к уколам. Про себя он звал это отметкой смерти. Из операции в тот день вернулись трое из двадцати, включая Хорева, который совершенно не понял, зачем бог его не принял и закинул обратно. Зачем ему дальше-то, в жизнь, без Серёжи? Он тогда не смог сдержаться даже при пацанах, рухнул на надтреснутую землю, прямо посреди дороги, завыл по-звериному, страшно, ломая ногти об камни, вырывая с корнем пожелтевший хрустящий дрок. Мальчишки, видно, совсем и не осуждали, ревели рядом тихо. Кто-то из них осторожно положил Хореву на раскрытую безжизненную ладонь погнувшийся серый жетон - "Карамушкин С. А. 21. 01.1967." Артем, наконец, выходит за тяжёлые крашеные ворота, здание части осталось давно позади. Он прячет руку в нагрудный карман, где звенит нагретый жетон, ударяясь о ключи от пустой квартиры на окраине Москвы, поднимает к небу лицо. - Я надеюсь, ты сможешь меня простить, Серёжа. В храме в нескольких верстах отсюда раздался трезвон. В больной голове Хорева промелькнуло мутно - с Рождеством.