embarrassed

быть рядом с ней было тяжело. быть рядом с ней было тошно. до такой степени, что трясло от ужаса даже последнего выжившего из клана учиха. мастер гендзюцу смог попасться в ее сети безвозвратно и следовать за ней, слова привязан к той невидимой нитью, рассеять которую не в силах даже его шаринган. они попали в одну команду — с неё всё и началось. маленькая и жизнерадостная девочка с амбициями, сирота, как и он, и имеющая небольшую толпу недоброжелателей, которым не нравилось её сияющее лицо. она убивала своей искренностью. стала первой, кто потянулся к наруто и назвал его своим другом. тогда саске не понимал её — водится с таким дураком и неудачником, хотя сама по силе идёт наравне с самим учихой. не понимал он её и тогда, когда она ударила кулаком о парту, а потом прикрикнула на шикамару и чоджи, чтобы те перестали говорить о трагедии клана учиха. тогда саске сидел рядом и, конечно, упоминание об этом делало ему хуже, но не настолько, чтобы он вмешивался в чужие разговоры. а она вмешалась. назвала этих двух «недоумками» и отчитала так, что после следующего урока они подошли к саске и пристыженно извинились. он понятия не имел, как она так быстро втерлась к нему в доверие. сейчас саске не может уловить момент, когда равнодушие сменилось постоянным желанием быть рядом. они вместе шутили над наруто, комбинировали групповые атаки на миссиях, прикрывали друг друга в опасных ситуациях, тренировались вместе, общались на отвлеченные темы, на которые не поговоришь с другими, и просто были рядом. он понял, что попал тогда, когда спустя почти три года после ухода вдруг увидел её. всю ту же — маленькую, нескладную, золотовласую, кудрявую, голубоглазую. саске был уверен — он изменился. тренировки орочимару, подростковый возраст, желание мести — это изменило его, как внешне так и внутренне. вот только увидев её, он понял, что кое-что все же осталось прежним. его отношение к ней. они сражались по разные стороны баррикад, но не против друг друга. ловили взгляды, потерянные, жалостливые, испуганные. они не разговаривали все это время. все три года, если не больше. он боялся, что потерял её, потерял свой последний якорь. пришел к ней перед самой войной, чтобы удостовериться кое в чем. саске правда не хотел идти, но ноги сами решили за него. и когда он, запрыгнув к ней на балкон, увидел через оконную раму, как она готовит онигири, стоя в пижаме в центре которой красуется вышитая небрежная надпись «саске лох», и пританцовывая хромой ногой под какую-то музыку на радио, то понял, что не потерял. девушка была срочно госпитализирована и отправлена в тыл после недавнего боя, поэтому была в конохе. не то, чтобы саске был этому рад, но тут сейчас было безопаснее всего. глубоко вздохнув, он постучал три раза, открывая стеклянную дверь и входя в комнату. она замерла, казалось, даже не дышала. а потом сказала: «даже если ты пришел меня убить, дай я хоть обниму тебя напоследок!» и он рассмеялся. впервые за долгие годы. потому что нельзя было не рассмеяться, просто противозаконно, нечестно. стоя в ее объятиях, прижимая хрупкое, низкое, девичье тело к себе, вдыхая сладкий запах ее волос и чувствуя, как она покачивается на носочках, чтобы достать до его шеи, он понял — с войны стоит вернуться. саске знал, что выживет. знал, что искупит все свои грехи, откажется от мести, вернёт доверие у односельчан, измениться в лучшую сторону и зажгет в своей душе свет — зажигалка имелась. потому что быть рядом с ней было тяжело. быть рядом с ней было тошно. терпеть подколы, закатанные глаза и недовольства. заглушать ее импульсы, тушить пожар в родных глазах. смиряться с дерзостью и громким хохотом. привыкать к ее правилам и плевать на свои искренне учиховские принципы. следить за её слабым здоровьем и волноваться на каждой миссии за не свою жизнь. делать первый шаг, становиться любимым. вылезать из футляра и жить, дыша полной грудью. потому что как бы тяжело и тошно не было — она рядом. а пока она рядом, он мог закрыть глаза на все, разве что не на золотые кудри и голубые глаза.