Унисон

Юта ненавидит. Царапины на пальцах от катаны, что не согнешь, не выпрямишь — неподвижность; отсутствие имитации жизни и кровотечение по линиям на ладонях, очерчивая «судьбу» и «любовь» крестами на их могилах. Общих. Братских. Заросших мхом и лилиями, не выкосить, не сорвать, не простить. Юта ненавидит. Скомканные простыни; складка каждая врезается в кожу, в плоть вгрызается, чертит карту и маршрут по миру, водит пунктиры от лопаток до болящей поясницы, и вроде не обязательно следовать им — ноги сами ведут. Юта ненавидит. Слабость свою, кисти рук дрожащие и тяжесть катаны, здоровье подорванное и синяки под глазами. Он думает — снова из крайности в крайность. Чучело. Лезвие то у горла, то у запястья, но в сторону — непростительно. Не он не простит. Не Рика не простит. Инумаки просто не простит. Инумаки любит. Рисинки по краю тарелки, точно рыбки в пруду, которых они часто кормили хлебом. Прилипшие к пальцам крошки и мороженое, стекающее от уголка рта. Редкие моменты, когда оба свободны, и Юта — рукава закатанные, волосы зачесанные — пытается помочь Инумаки, пока тот магией рук ловких лепит онигири. Перечисление ингредиентов. Шутки дня прошедшего. Инумаки любит. Переписки долгие, до ночи поздней или утра раннего, когда рассвет с ветром свежим в окно раскрытое; когда звездный блеск осыпается пылью серебряной, снегом среди лета, и все — в ладони им. Время замирает. Инумаки любит. Часы останавливаются, но батарейки не заменяет. Все в телефоне. Картинку смешную отправить Оккоцу, зная, что тот на задании сейчас, но все равно проверит  и ответит; главное, что улыбнется. Главное, что в порядке. А ведь сердцем чувствовал — не так что-то. Когда последнее сообщение датировалось тридцатым октября, а телефон из потных ладоней выскальзывал. Когда запах разложения достиг даже далеких стран, пробирая до мурашек отвращения. Когда сны снами быть перестали. Оккоцу снятся — пустыни бескрайние. Еще вчера здесь вроде Токио был, шумный и тесный, душный и современный, центральная точка мишени для дартса. Один дротик. Тысячи жертв. Оккоцу открывает глаза и их тут же засыпает песком. Забитые легкие и горечь во рту, к горлу — желчь с кровью. Он думает, что ненавидит это. День солнечный как назло и теплый, предчувствие радости и праздника. Абстрактность картин: в клочья костюмы разодранные и пятна алые по периметру; акулы по углам жмущиеся перед более сильным противником; жатва, начавшаяся с вершины пищевой цепи. Запах металла — Оккоцу ненавидит его. То ли от катаны, то ли от рук, дрожащих и окрашенных закатом. Его чертово проклятье, его мерзкий дар, его контракт с небесами, где — обрекание на жестокое одиночество; где — самопожертвование; где — камень бы на шею и с моста высокого в воды темные, глубокие. Оккоцу любит. И нет проклятия сильнее его любви. Инумаки до последнего держится. Кровь из уголков губ на рубашку белоснежную. Астры алые. Ликорисы у ног, проросшие сквозь кожу и выжигающую имена тех, кому повезло меньше. Повезло? Зло хмыкает. — Прости меня. Он головой мотает: «все в порядке». По губам читается — искусанным, обветренным, сухим. Зажимает рану рукой, силясь встать, но кровопотеря и следственная анемия; где-то за углом акулы выслеживают добычу по запаху, найдя в Инумаки слабейшего. Ревниво, Рика разрывает на части акул, проклятья вод морских, горьких, отравленных. И их рассвет пахнет болью. Оккоцу любит. Инумаки ненавидит. Беспомощность свою, неумение; заново учится телефон в руке держать, где пальцы треморно мимо кнопок, все невпопад, все по привычкам старым — отучайся; и Оккоцу не обнять в честь встречи, когда раньше было — прижаться всем телом и в грудь уткнувшись, пальцы в замок за спиной скрепив: «не отпущу больше». Горло саднящее и голос сорван. А хочется проклясть, чтобы не приходил он больше. Инумаки — слабость и надломленность. Бесполезность. Болезненность в каждом вздохе и бессилие, а обещал защищать. Оккоцу не понять, он волосы треплет и держит крепко-крепко за здоровую руку, сжимает так крепко, что боль до самого локтя — но терпимо. Губы кусает в кровь, глаза в пол. Бессонница. Он не отпустит, как не проси. Он слишком любит. Извиняться. — Это все проклятие мое. Мне, наверное, нельзя любить, — растерянно пожимает плечами, теряется среди стен серых; он словно растворяется в воздухе рассветном, ветре свежем с окна открытого; очередь Инумаки руку худую сжать крепко. — Но я не могу так просто разлюбить тебя. Фантомные боли. То ли от сердца, то ли от плеча до несуществующих пальцев. Не переставай любить, пожалуйста. Иногда — он в жалость. В скулеж собаки битой. Поцелуй. Приласкай. Погладь. Полюби. Иногда — он в оскал. Отойди. Не страдай. Брось. Убегай. «Уходи» Инумаки никогда не проклянет его, хоть легкие заполняются жидкостью, а на вдох сил нет; хоть Оккоцу на коленях у кровати, обещая отомстить и тут же поправляя себя, что месть ничего не даст; что даже тысячи ударов катаны не стоят потери Инумаки. Но главное, что живой. Повезло, наверное, больше тысячам других — но черта в сорок два сантиметра навсегда превратила их жизнь в «до» и «после». Инумаки боится. Инумаки помнит, как за мгновения мир осыпался трухой бумажной, прах к праху — девочка, что он прижимал к себе рукой, не успела ничего осознать. Крепкий сон длительностью в бесконечность, и может, для нее так и было лучше. А Инумаки рвет на белые простыни, напитываясь своим страхом и не отпускающим шоком. Он пытается разложить по полочкам произошедшее — и сотни тонн воспоминаний диким цунами обрушиваются на него, смывая личность. Лишь одно лицо в памяти — Инумаки любит. Оккоцу ненавидит. Бессилие. Что вовремя не успел. Что не бросил все. Что в пустыне бесконечной стал первым живым и опоздавшим. Что не предсказал или не отсрочил, или однажды — просто не нанес удар сквозь прутья реберной клетки до проклятого сердца. Инумаки любит. Щеки покрасневшие его. Руки теплые. Ладони нежные. Глаза уставшие, но красивые, глубже морей и красочнее закатов. Плечи сгорбленные, но положить голову, слушая дыхание его сбитое. Руку на пульс. Подкрепляясь мыслью, что пока он рядом, все в порядке. Живой. «Никогда не оставляй меня» В унисон. Синхронизация.