Подари мне его

Долохов замер над ней огромной черной тенью, пахнущей дымом и жалостью, а она прижалась лбом к его коленям и заплакала. «Банни», liset

      Шрамы на её запястьях были белёсыми, давно затянувшимися паутинками.       Банни расчёсывала белокурые локоны щёткой, сидя у старинного макияжного столика и вглядываясь в отражение: гладь мерцала тысячами небесных пылинок из-за старости. Любая другая на её месте стала бы требовать новое, но Банни не требовала ничего. Ей нравилось ощущение старины под пальцами, очарование прожитых лет и тяжесть этой мебели. В прошлый раз, правда, сдвинуть этот столик оказалось для неё непосильной задачей.       Они за ней приглядывали: эти мужчины в чёрных одеждах, с тяжёлым пронзительным взглядом и сладким кровавым запахом от рук. Эти мужчины не сводили с неё глаз, и Банни, улыбаясь, трепетно вкладывала свои тонкие руки в их широкие и сильные ладони.       Не безмозглая дурочка. Не ванильно-бархатная деточка.       Банни нежно улыбалась днями и ночами. Банни умела притворяться, ведь от этого зависела её жизнь.       Антонин всё такой же: отстранённо-холодный, говорящий всем своим видом «не подходи». А Банни всё такая же непроницательно-глупенькая, будто бы не замечающая ничего: ни капель крови на его белоснежных манжетах, ни хмурого взгляда исподлобья. Будто бы ей даны тысяча жизней, и она их все решила разом растратить.       Всё равно это не поможет: он в ней ничего такого не видит. Она для него всё ещё обуза, от которой бы, по-хорошему, отвязаться. Но мрачный мужчина говорит: научи её. И у Долохова нет выбора. Конечно, есть, но он терпеть не может пререкаться.       У Банни нет особых навыков, кроме красивого тела и пытливого ума. Она не сильная. Она хрупкая — ткни и рассыплется. Антонин не любил женщин, держащих в руках оружие. Антонин не любил женщин, сражающихся на войне, способных на убийственные заклятья и обжигающую ненависть.       Антонина учили другому, но он осматривал её бледно-розовый маленький спортивный костюмчик для йоги; два хвостика, завязанных белыми лентами и завитых в аккуратные локоны; тонкие запястья, перехваченные тканевыми напульсниками; смешные мягкие кроссовки. Антонин вспоминал девочек из Дурмстранга, которые были одеты по-другому, стояли в крепкой боевой стойке и были готовы убить любого, а тут… розовые легинсы и хвостики.       И что она вообще может, кроме согревания постели по ночам?       Антонин стоял напротив неё, совершенно не двигаясь. «Нападай». Она к нему так и не прикоснулась. Не то что бы он ожидал от Банни большего, не то что бы вообще хоть чего-то ожидал, но это было даже не весело.       Красивая девочка могла бы работать в Министерстве секретаршей, подслушивать и подглядывать, строить глазки и ластиться к жирным уродливым служащим, делая вид, что они для неё нечто большее.       А тут… что? Первый же налёт и смерть под Авадой. Испуганный взгляд и настоящий балласт, из-за которого его люди будут вынуждены быть скованными, чтобы защитить слабую, подставляясь по доброй воле из самых чистых побуждений. Вспомнить того же влюблённого Амикуса. Оно ему надо?       Но Антонин не любил спорить. Если бы он за неё не взялся, кому бы её отдали? Тогда уж точно пришлось бы за ней присматривать, но уже отвлекаясь на другой (чужой) фланг.       Долохов закурил, мрачно наблюдая за тем, как Банни тяжело дышала, опираясь ладонями о бёдра. Вся вспотевшая, всклокоченная.       — Закончили.       — Я ещё…       Антонин подошёл к ней и щёлкнул по лбу:       — Хватит с тебя.       Её можно научить убегать, уворачиваться, скрываться, давать отпор при ближнем бое. Это время и силы. Вышла бы замуж, сидела бы как любая другая чистокровная с ребёнком и не совала нос, но нет. Нет, она тут как тут, будто преследует его. Может, и правда…       Их таких было много: сломленных войной, жестокостью и глупостью человеческой, искалеченных и умерших в грязи, беспамятстве, нищете и сумасшествии. Слишком много на протяжении всей его долгой жизни.       — Не твоё это.       Она вся выпрямилась. Маленькая, тонкая и хрупкая, как тростинка, качающаяся на ветру.       — Тебе это не нужно.       — Конечно, — Банни кивнула, обхватывая себя руками. — Вы правы. Это мне не нужно, я не справлюсь и это всё не моё, — она смотрела ему куда-то в шею. — Вы правы, и кто я такая, чтобы с вами спорить, ведь вам виднее, — у неё тонкий дрожащий голос, потому что совсем скоро она расплачется. — Но знаете что? — а теперь она смотрит ему в глаза. — Знаете? Вы мне не дали и шанса.       — Шанс… — Долохов покачал головой. — Яксли, ты понимаешь, что это значит?       Он подумал, что она сейчас скажет — возьмите меня с собой в рейд сегодня же или ещё что-нибудь вроде такого выкинет, но Банни только произнесла уверенно и тихо:       — Нападайте на меня тоже. Не сдерживайтесь. Не будьте вы стеной из заледеневшего камня. Вы… вы ведь даже не сражались. Вы лишь отмахивались от меня.       Возможно, стоит её проучить, чтобы она поняла через боль и силу, что с ним связываться себе дороже, что в реальности будет сильнее и страшнее, ведь никто её не спасёт.       Она разбередила в нём старые раны, что Антонин так глубоко прятал, заливая крепким алкоголем.       — Что ж, — Антонин отошёл от неё на несколько шагов, — давай ещё раз.       — Баубиллиус!       Антон отшатнулся от молнии. Она не умеет бить на опережение.       — Вердимилиус! — быстро произнёс он, выводя из равновесия Банни. — Левикорпус! — она оказалась подвешена за ноги, но не обездвижена. — Экс…       — Силенцио! — Антонин замер всего на мгновение, понимая, что подставился. — Петрификус Тоталус! — заклинание пролетело мимо него. — Коньюктивитус! — а вот это уже в него.       Антонин внутренне зарычал. Чёрт бы побрал эту пигалицу. Он услышал шлепок. Девчонка освободилась из его пут, поэтому Антон сделал то, чего не хотел.       Он упёрся руками в пол и мысленно наслал проклятье, которое прошлось по всему помещению. Протяжный стон. Он попал.       — Больно, — застонала она где-то слева от него. Антонин пошёл на её голос, пока не упёрся ногами в её тёплое тело.       Заклинание отмены убрало всё, хотя Долохов мог бы подождать подольше, чтобы она больше мучилась.       Он протянул ей руку.       — Больше никогда так не делай.       — Почему?       — Сначала ты должна выбить палочку, иначе умрёшь, солнышко, — Антонин стёр из уголка её губ капельку крови.