Папа.

День… Солнце сияло на небосводе прекрасным золотым шаром, озаряя лазурные небеса и буро-коричневую землю, с увядшей травой. Ветерок невидимой птицей носился в кронах старых берёз, юных осин, теребя их голые ветви, принося с собой из далека влагу с небольшой реки, чьё извилистое русло, наполненное водой, через месяц опустеет. Воздух наполнен ароматом цветущих верб, что росли в небольшом городке, где извилистые улицы сплетались в коридоры лабиринтов из частных домов, европейского типа, выстроенных вокруг одного большого, кубообразного, белоснежного, здания, с окнами в пол. Но сегодня мы поговорим не о них, а о существах, что сидели в огромном полностью белёсом зале, с овальным столом и небольшими стульями, в тон помещению. С потолка, будто с ветвей, свесились лампы. В зале сидели пять стран. Первым, что пристроился во главе стола, был высокий, около двух метров ростом, мужчина, в старой меховой ушанке, зелёной шинели, что скрыла брюки и военные сапоги. Голубые глаза, над которыми сияли серп и молот, выражали настороженность и холод, благодаря сведённым к переносице бровям, руки сложены в замок и лежат на столе. Второй, сидящий напротив, приоделся в дорогой деловой костюм, с иголочки, буквально вчера пошитый, вместе с рубашкой. На белом флаге, прочерченом красными полосами, синим прямоугольником и пятьюдесятью звёздами, поместились глаза, скрытые под чёрным стеклом очков. Для чего же они здесь собрались? Посередине правой стороны стола сидел маленький мальчик, лет пяти, в рваном сером свитере, под которым свалялась в грязи и крови рубашка неопределённого цвета, изодранные брюки, лоскутами свисавшие к стоптанным башмакам. Флаг юноши представлял из себя чёрно-красно-жёлтое полотно, с выведенными молотом, циркулем и золотыми колосьями пшеницы. Он тихо сидел, опустив голову в стол, чуть подрагивая. Прошло ровно десять дней, с того момента, как его выволокли из бункера отца, хорошенько избив, и кинув в старый кузов машины… Делали всё это люди странной наружности, которые в этом городке стран не жили. — Союз… — встал второй из-за стола, — Этот мальчик для тебя лишний рот, у тебя и так четыре с… Совершенно прекрасных детей. — оговорился американец, — Зачем тебе лишний пятый? Я предлагаю объединить его с ФРГ и сделать огромную… — Достаточно. — оборвал его первый, — Я понял Вашу задумку, США, однако не соглашусь с ней. — молвил Советский Союз, так же поднимаясь с места, — Я не собираюсь отдавать ГДР, создавать из близнецов единую страну. — Что? Почему? Мне казалось, ты не в том положении, чтобы выбирать. — вдруг отозвалась Франция, сидящая напротив ГДР, однако одетая с иголочки. Чёрный беретик скрывал голову, пока плечи оставались открыты, не смотря на чёрно-белый свитер, перетекающий в серую юбку. — Франция права. Твой народ голодает, разруха и ничего более. Объединение ГДР и ФРГ даст нам возможность быстро накормить людей, которые не будут задумываться об урожае и смогут восстановить наши промышленности быстрее. — добавил сидящий рядом мужчина, в строгом смокинге, ложащимся на его худое тело чёрной дымкой, скрывая белую рубашку, пока голову венчал высокий цилиндр. — Ну, СССР? Ты согласен на наше предложение? — не унялся США, резки впечатав свои руки в стол, надеясь вызвать дрожь у коммуниста. Но безуспешно. Вместо того, чтобы испугаться, мужчина спокойно выпрямился, складывая руки за спиной, пока губы вытянулись в тонкую линию, лишённую эмоций. — Уж кому, а точно не вам заботиться о благополучии моего народа. Я не собираюсь отдавать вам троим ГДР и точка! — рыкнул на последнем слове коммунист, быстрыми шагами направившись к мальчику, которого била трясучка, страх, а главное — непонимание. Что с ним сделает этот красный дядя, который мягко взял его за руку, ведя к двери… Из этого огромного, проклятого, холодного и ненавистного зала. Благо дверь закрывается за спинами стран, пока те минуют коридоры, длинные и прямые, доходя до выхода и покидая территорию зала совещаний. Теперь, в глаза СССР било нежное майское солнце, от чего коммунист прикрывает глаза, вдыхая полной грудью свежий воздух… И ощущая, как стоящий рядом немец вдруг заплакал. Переведя на юного ГДР взгляд, Союз увидел интересную картину. Оборванный, грязный, раненый мальчик стоял, прижав свободную ручку к груди, опустив голову, и мелко дрожа, стараясь не привлечь лишнего внимания, что получилось из рук вон плохо. — D-danke… [С-спасибо…] — шептал мальчик, пока революционер осторожно опустился на колени, чтобы быть с ребёнком на одном уровне, укладывая ладони на его личико, проводя большими пальцами по вискам, щекам, лбу, поднимая голову немца, смотря прямо в эти детские глаза… Два синих озера, что источали влагу, водопадами стекавшую по лицу ГДР. — Für was? [За что?] — спокойным тоном молвил СССР, сбрасывая с лица маску холода, дав волю теплоте… Чтобы ребёнок начал отвыкать от команд, криков и избиений. Прямо сейчас. Ведь привыкнуть к ним, постоянному надзору и прочему легко, а вот отвыкнуть сложно. — Danke, dass Sie mich nicht verlassen haben… Ich will nicht sterben… Mit seinem Bruder verschmelzen… [Спасибо, что не оставили меня им… Я не хочу умирать… Сливаясь с братом…] — почти шипит голос ребёнка, готовый раствориться в бесконечном потоке страха. Дабы успокоить мальчика, Союз осторожно переносит огромные ладони на лопатки и спину ребёнка, притягивая к себе, тут же поднимаясь и подхватывая мальчонку под коленками. Лишь бы тот не боялся. — Dankbarkeit nicht wert. Jetzt wirst du eine meiner Republiken sein. Eines meiner Kinder… Aber ich bitte nur um eins. Hab keine Angst vor mir. Ich werde dir nicht wehtun… Ich werde das Unmögliche nicht verlangen. [Не стоит благодарности. Теперь, ты будешь одной из моих республик. Одним из моих детей… Но я прошу только одного. Не бойся меня. Я не причиню тебе вреда… Не буду требовать невыполнимого.] — тихо успокаивал мужчина, пока ребёнок таял в этом тепле и спокойствии голоса… Лишь бы наконец поспать… *** Утро… Тучи затянули небеса, сокрыв ясное солнце от людских глаз, оставив сей серый мир на попечительство ветра, пролетающего у самой земли, пригибая к влажной почве молодые деревца, кусты, травы, оставляя нетронутым большой дом, посреди огромного поля, граничащего с вековым лесом. Срубленный из толстых брёвен, меж которых положена ветошь и мох, изба высилась на два этажа, оканчиваясь крышей из осиновых досок, что серебрились на воздухе. Огорожен высокий дом дощатым забором, под два метра, под защитой которого росли молодые яблони и черешня, не так давно посаженные хозяином этого места, по случаю появления новых обитателей в доме. Одним из которых стал ГДР, пока не зная об этом, тихо сопя в небольшой комнате, с одним окном, выходившим в сад, что сейчас зашторено, дабы ребёнок спокойно спал. На бревенчатые стены прибит плотный картон, на который поклеены синие обои, перетекающие в белый потолок или тёмные деревянные полы. У противоположной стены от окна стоят шкаф, а напротив двери железная кровать, где дремал уже вымытый немчурёнок, изредко вздрагивая от щипания на старых ранках, что были аккуратно очищены от грязи, щедро смазаны зелёнкой и забинтованы. А рядом сидел его новый отец, Советский Союз… И тихо гладил детскую руку, иногда поглядывая на флаг мальчика. «Удивительно… Как у Рейха мог родиться сын с таким флагом? Такими яркими и светлыми глазами? И такой боязливой душой…» — думал Союз, переодически поглядывая на медленно просыпающегося ребёнка, который то и дело открывал глаза, тут же прикрывая их, желая поспать ещё пять минут. Но заметив огромную фигуру коммуниста, мальчик спешно принял сидячее положение, уже собираясь встать, однако его останавливают тёплые руки… — Beruhige dich. [Успокойся.] — шепчет СССР, убирая ладони на спину ГДР, притягивая мальчика к себе, стараясь успокоить, закрыть от кого-то… Словно от всех проблем на свете… — Warum beschützen Sie mich, die UdSSR? [Почему вы защищаете меня, СССР?] — тихо продышал в плечо коммуниста немец, ощущая, как сильные руки прижимают его ближе. — Und der Sinn für mich, dir zu schaden, DDR? Soll ich dich schlagen, dich dazu zwingen, Dinge zu tun, die du jetzt nicht tun kannst? Warum sollte ich dich wütend machen, wenn es eine ganz andere Schuld ist, wenn auch eine Person, die dir nahe ist?"Du bist noch ein Kind, DDR… Die Eltern verloren, ein für allemal… Sinn mir verspotten wehrlos und unschuldig Kind, wenn ich dich erziehen in eine sozialistische Republik? [А смысл мне вредить тебе, ГДР? Смысл мне избивать тебя, заставлять делать то, что ты сейчас не сможешь сделать? Зачем мне вымещать злобу на тебе, если виноват совсем другой, пусть и близкий тебе, человек?] — тихо молвит Союз, не слыша в ответ ничего, — [Ты ещё дитя, ГДР… Потерявшее родителей, раз и навсегда… Смысл мне издеваться над беззащитным и невиновным ребёнком, если я могу воспитать тебя в социалистическую республику?] Минута молчания. Жалкая минута, которая ГДР давалась тяжело. Он один, в бескрайних просторах Советского Союза, где морозы такие, что древа разрывает на части, а в летний зной горят леса и болота. И рядом только СССР… Возможно он и прав. Немцу идти не куда, его убьют в Европе, как сына Третьего Рейха. А Союз оставит… Возможно даже примет в семью… — Danke… [Спасибо…] — шепчет ребёнок, — Danke für alles… Genosse der UdSSR… [Спасибо за всё… Товарищ СССР…] — Просто папа. — тихо отвечает Союз, запуская ладонь в детские волосы. Им предстояло впереди много уроков русского языка и задушевных бесед… Но это уже другая история…