Фатум

Majid Jordan - All I do

Есть две вещи, которые Куроо Тетсуро любит больше всего на свете: мотоциклы и, знаете, это едва уловимое время суток, когда солнце, уже спрятавшись за линию горизонта, заливает темнеющее небо. Несколько десятков удивительных минут уже после заката, но еще задолго до того, как пылающий золотом облаков город окончательно накроет ночь. Есть еще много вещей, которые любит ‒ в большей или меньшей степени ‒ Куроо Тецуро, но эти две можно объединить в одном флаконе и в результате получить совершенную смесь из сумрака, скорости и верениц растворяющихся за его спиной городских огней. Куроо Тецуро считает, что в этом моменте ‒ вся жизнь и вся любовь, которую можно к жизни испытывать. И свобода. ‒ Поехали, Ниндзя. Ниндзя ‒ так Куроо Тецуро назвал свой старенький Kawasaki Ninja 650R, потратив неделю на выбор правильного, идеального имени. Истина, как оказалось, лежала на поверхности: Ниндзя был воплощением своего названия, черный и матовый, похожий на подвижную и гибкую кошачью тень, он срывался с места и через мгновение исчезал, оставляя за собой упругий, вьющийся шлейф ревущего двигателя. Грудную клетку Куроо Тецуро, пока он летел по разделительной полосе шумной трассы в сторону центра города, наполняло колкое вдохновение, рожденное ощущением скорости и опасности практически на грани со смертью. Когда становилось хоть чуточку страшно ‒ а ему становилось, причем чаще, чем хотелось бы ‒ Тецуро давил на газ и вырывался на шаг вперед своего страха. Он был быстрее и, следовательно, сильнее. ‒ Хорошо бы тебе быть здесь сейчас, ‒ сказал сам себе Тецуро, остановившись перед светофором, загоревшимся красным. Визор мотоциклетного шлема покрылся испариной от того, как Тецуро выдохнул эти слова. ‒ Было бы очень хорошо, Цукишима. Этим вечером Куроо Тецуро открыл совершенно иную грань вкуса своего любимого коктейля из скорости и ночи. В нем появился неожиданный ингредиент, новый вкусовой слой, без которого теперь, кажется, будет невозможно жить ‒ как если бы негрони по изначальной задумке автора готовился только из красного мартини и джина, а кто-то по неосторожности или из праздного любопытства добавил бы в него немного кампари. И все стало совсем иначе. Мысли о Цукишиме приятно застревали в горле. Ночь поглощала город, большими кусками откусывая остатки вечернего света, и Тецуро уже не мог её обогнать. Рёв двигателя стал звучать глубже и ниже, когда Тетсуро сбросил обороты и въехал в залитый светом неоновых вывесок лав-отелей и редких забегаловок жилой квартал. Ниндзя скользил по улицам, поворот за поворотом, перекресток за перекрестком выписывая маршрут, по которому несколько дней назад шли Куроо Тетсуро и Цукишима Кей. И сейчас, лавируя от улицы к улице, Тетсуро будто видел их силуэты, плывущие по тротуару, со стороны и из недалекого будущего, как в том трогательном эпизоде из “Интерстеллара”. Оставалось только отстучать азбукой морзе ‒ “будь здесь”. Цукишимы здесь не было и не должно было быть, но Тецуро очень хотел и надеялся, высматривая нужный силуэт среди идущих вдоль улицы прохожих, что его заклинание сработает. Они не держались тогда за руки, не шли в обнимку, практически не разговаривали ‒ его визави не отличался болтливостью, говорил, в основном, веско и по делу, а дел в тот вечер было чертовски мало. Но Тецуро не сомневался, что под прикрытием этого молчания они оба думали об одном и том же и, что самое главное, чувствовали примерно одно и то же. Хотели одного и того же и в немом согласии решили этого друг другу не давать, потому что так интереснее. Куроо Тецуро ухмыльнулся. Он всегда был слишком вспыльчив, чтобы терпеть, и слишком жаден, чтобы позволять себя чего-то лишать. Когда Тецуро остановился и схватил Цукишима Кея за воротник, он мог ожидать чего угодно в ответ: сопротивления, оцепенения, даже попытки ударить, и смутился, увидев в глазах Цукишимы только вопросительно-насмешливую (?) улыбку. С козырька закрытого на ночь ресторана на взъерошенную макушку Куроо Тецуро падали капли редкого летнего дождя; они держали друг друга ладонями за щеки, и в этих минутах поцелуя было больше свободы, чем в полете Ниндзя по пустой трассе. Целовать его было интересно и легко: до безумия растерянный Цукишима был податливым и послушным, как пшеничная лапша в вязком кисло-сладком соусе, которую подхватываешь палочками и ешь, звучно и аппетитно причмокивая. Цукишима не сопротивлялся, когда Тецуро, сделав резкий и быстрый шаг, толкнул его и прижал спиной к кирпичной стене, или когда Тецуро, прощупывая грани дозволенного и допустимого, прихватил рукой его шею. Пальцы упирались в углы чужой нижней челюсти, он буквально анатомически чувствовал, как под большим пальцем пульсировала артерия и как подрагивал кадык Цукишимы, когда тот сглатывал. Можно было чуть сильнее сжать его шею и услышать, как дыхание Цукишимы становится сиплым и свистящим и как блестят в эту секунду его желтые глаза. Можно было плотнее и крепче прижаться к нему животом и почувствовать через два слоя футболок и два слоя джинс, что Цукишима непростительно быстро завёлся. Удивительно, думал Тецуро, прижимаясь к Цукишиме бедрами и кусая его за подбородок, просто удивительно, как мало тебе нужно. Смущение, растекающееся по венам, как отрава, взяло верх, когда Цукишима уверенным движением оттолкнул Куроо на расстояние вытянутых рук, деловито поправил покосившиеся очки и на тихом выдохе ‒ стараясь звучать отчасти решительно, отчасти отстраненно ‒ произнес “пойдем”. После этой ночи они не виделись, не созванивались и не списывались все прошедшие несколько дней. Три, пять, десять ‒ черт знает, сколько их было. Куроо умел наслаждаться тоской. Тоска Куроо умела быть сладкой. Его грудь и глотку сводило тягучим чувством надежды и неизвестности, когда он поворачивал на улицу, где они впервые поцеловались. Он улыбался, потому что понимал, что влюбился. Думать об этом было легко; хотелось смеяться от того, насколько просто и естественно это произошло. ‒ Надо же, ‒ произнес Тецуро, остановившись между припаркованных машин. ‒ Сработало. Под козырьком закрытого на ночь ресторана стоял Цукишима ‒ в той же футболке и ветровке, что и несколько дней назад. В тишине заснувшей улицы раздавался только приглушенный шепот музыки из его наушников. Куроо Тецуро снял черный мотоциклетный шлем и на его взъерошенную макушку опустились первые капли теплого летнего дождя.