семь суббот

Что там, впереди?

— Ты такой эфферентный, Чуя, — не отрываясь от учебника, Дазай скривил губы в подобии улыбки, на что Накахара лениво мигнул одним глазом, показывая, что слышать-то слышит, но особо вникать в очередные ребусы сумасшедшего не собирается. — Чего? У него на лице, где-то между залегшими тенями под глазами и раздраженно сведенными бровями, очевидными знаками выжжен ночной марафон химии. В голове, как у себя дома, покоились пустота с безнадегой, принятые во время того же рандеву, а на языке крутились тысячи оскорблений в адрес соседа, которому поступление и его великие прелести, в общем-то, не сдались совсем. Счастливый человек этот Дазай Осаму. (Под бинтами подтверждение.) — О-о, вот это я понимаю, будущее нашей медицины, — парень картинно закатил глаза и, откинувшись на спинку стула, довольно раскинул ручками в воздухе. — Стране пизда! Пока Осаму уклонялся от произвольно вскинутой затекшей руки, Чуя со стариковским кряхтением (очень по-старшеклассниковски, на самом деле) бесформенно растекся по всей парте. Как амеба, которая жутко злила своим попаданием в каждом тестовом варианте на этой неделе. Так, простейшие, клетка одна, ядра два… Блять, не то, это у инфузории. Ага, значит, ядро одно, ходульки параподии, вакуолей до тучи, что там еще надо-то, чтобы в мед поступить… Поспать надо, вот что. Озвучь он свою мечту вслух, и класс, гадать не надо, погрузился бы в заунывную песнь: «как тебе, Накахара, не стыдно, спишь по четыре часа, а вот я не сплю третью неделю, да у меня, глянь, тремор по всему телу, ой, а я…» От урока к уроку только имена жалующихся в этом извечном хоре менялись, содержание было, в основном, одно. Ладненько, ограничится жизнеутверждающими советами о решении всех проблем смертью, что системно подкидывались главным протектором сомнительных ценностей в накахариной жизни, под боком. — Чья бы корова мычала, господин подамся-в-ритуальные-услуги-чтобы-быть-ближе-к-цели, — блекло пропыхтел некогда самый активный ребенок класса, листая чужой учебник в поиске параграфа, в который Осаму усердно всматривался секундами ранее. — Да ладно, цель имеется. Пациентов после тебя принимать буду. Картина писалась привычная: Дазай насмехался, с чистой совестью раскачиваясь на стуле, а Чуя взглядом метал громы и молнии, до глубины души оскорбляясь. Да, до экзаменов оставалось меньше семи суббот (а он вел счет именно по ним); да, познания в биологии покоилось где-то на уровне «орнитология — это о птичках» (и то потому, что Осаму, классе в восьмом, без умолку щебетал о связанной с бабочками частью биографии Набокова. И да, Накахара запомнил науку, аналогичную манере соседа восторженно болтать, а не лепидоптерологию или энтомологию, ибо насекомые сосут); да, химия поступательно высасывала всякую мотивацию к чему-то стремиться, и с каждым днем все больше и больше хотелось откланяться перед своей детской мечтой в голубых глазках с этим слишком уж самонадеянным наивным светом: «Буду всех спасать!» И чего только того мальчишку-альтруиста в технари не потянуло? Накахара свято верил, что сейчас, накануне выпуска, любой логарифм по бесконечно сложному основанию поддался бы его великому уму, но только не задачи на злоебучую генетику. «Человечество ни одна вакцина уже не спасет, золотое ты дите», — тяжелым вздохом извинялся парень перед собой же: из прошлого, из настоящего, из будущего. За все грехи и радужную перспективу обосноваться на помойке. «Не-не-не, мозг, не гони, туда есть кому отправиться заслуженно, — Чуя слегка покосился в сторону соседушки, по-прежнему лежа на руке. — А у меня еще не все потеряно». Так или иначе, людей в ответственности будущего анестезиолога хоронить было рановато. Разве что самого Накахару, по его ощущениям, пора бы. Ах, да, эфферентный! Эфферентный, эфферентный… Параграф о нервной системе (Чуя невольно подавился смешком) и сытое личико под рукой (съездить бы по нему) не давали ровным счетом ни-че-го. Безнадега крепчала, но к мозгу неспешно подбиралась смутная картинка конспекта по анатомии, следуя которой, локоть — самая твердая часть тела (кажется, то не конспект был, а какой-то сайт с советами по самообороне, в котором напрочь забыли о зубах), и если только немножко дернуть им сейчас… — И с какой это стати я центробежным нейроном заделался? В столовку, импульсы твои в виде пирожков передавать, не побегу, губу закатай. — Угомонись, — Дазай выпрямился с какой-то, как показалось Чуе, еле заметной пленкой разочарования в глазах, будто тут не сонная масса тупила, а он сам проебался. Необычненько. Какая пленка вообще? Роговица, радужка, хрусталик, склера… Фи. Затмевая назойливую теорию, в голове Накахары пронеслось досадное: «Эх, не успел пиздануть по лицу!» И как-то так чу́дно рассосалась заболачивающая разум ряска от одной только мысли, что им вместе сегодня еще четыре урока сидеть штаны просиживать, а значит возможность вмазать соседу — разбавления серых будней ради — оставалась впереди, на радостях даже желание поесть проснулось. Сказочные метаморфозы. — Вообще, я про то, что ты не афферентный, не чувствительный к моим мольбам, короче. Но я там определения особо не читал, так что не сильно попал в смысл, каюсь. Ебучая биология. Накахара вообще не понимал, каким ветром этого очевидного литератора после последних каникул средней школы занесло именно к ним, а не к гуманитариям с параллели, но любил шутить, что Дазай просто без него, без Чуи, жить не мог, вот и приполз до победного докучать своим настроем «ни себе — ни людям», в буквальном смысле, от звонка до звонка. — А со столовкой это ты блестяще придумал! Чего ж так категорично? Сам потом на био желудочные арии устраивать будешь. — Кто сказал, что я не пойду-то туда? Суть была только в том, что я не пойду с твоими заказами, — поставив жирную точку на последних словах, Чуя с шумом отодвинул свой стул и нетвердой после дремы, но все еще жутко гордой походкой зашагал к двери, оставляя одноклассника с его «Ну, Чу-уя! С картошкой возьми!» позади. Вообще, уже скоро по всей школе должен был отгреметь противный звонок. Но кого волнует, когда где-то там, через парочку лестничных пролетов, на светлом первом этаже, с горячей, хоть и не всегда прям уж сносной едой ожидали распахнутые двери столовой. Навстречу спешили довольные одноклассницы, судя по ноше и счастливым глазам, ограбившие весь буфет, отчего Накахаре пришлось повторять про себя выученную годами, достойную награды за стойкость мантру: «Не завидовать, не вдыхать, не оборачиваться, надеяться, что с прилавка еще не все смели, не завидовать, не…» А вот историк-практикант торопливо оббежал громких младших в коридоре, остановился на секунду перед мальчиком из дежурного класса, вверяя тому кипу тетрадей, и умчал дальше. Жизнь кипит! Чуя чуть сбавил шаг после того, как вылетел из кабинета, чтобы удобнее было озираться по сторонам, запоминая свой последний год здесь. Ему нравился этот шумный ритм с вечно гудящими коридорами и звонким смехом младшеньких, которые еще, видимо, не до конца догадывались об уготованной участи. Изученные вдоль и поперек коридоры оставались пристанищем спокойствия: сколько Чуе про «второй дом» не говори, он только глаза закатит, изобразив тошноту, однако врать, что школьные стены не были комфортной зоной, не станет. Не то чтобы Накахара был тем самым одноклассником-романтиком с последней парты ряда, что у окна, или одним из активистов с вечным девизом «школьные годы чудесные». Совсем нет, Накахара — подросток, чьи воспоминания о школе кружат вокруг оскалов ненавистных завучей с их дурацкими требованиями о длине волос и (не)наличием пирсинга, не самого уютного кабинета директора и уебка-соседа, что все никак, еще с начальной школы, не отлипает да не отлипает. Приятного мало, но что-то, все-таки, есть: парню нравились большие мероприятия, куда его всегда звали то ведущим, то актером, то, боже упаси, танцором, будто театральный кружок работал только для того, чтобы профессионально сваливать свои обязанности на энтузиастов-прогульщиков (Чуя, конечно, идеальный вариант: и на уроки не хочет, и отказать не может, золотая жила! Так вот в школьный совет и попадают); в конечном счете, подготовка к праздникам со всеми этими репетициями в актовом зале, что выходили скорее стендап-концертами с участием главных шутников корпуса, оставалась в памяти теплым пятнышком, к которому Чуя планировал с удовольствием вернуться совсем скоро, организовывая уже не чей-то, а свой собственный выпускной. Придется только молиться известным богам, чтоб никакая бинтованная рожа, он же любитель командовать, он же староста, он же Дазай Осаму, не вкинула сумасбродных идеек, которые никак, даже при всем желании, Накахаре, как главному по организационной работе, невозможно было бы воплотить. Тоскливое настроение покорно прервалось оглушительной трелью над головой — пришлось заткнуть уши, свернувшись в три погибели от мерзкого затяжного звука. Отвратительно. Но Накахару никакие звонки на пути к цели не остановят, он только прибавил шаг, подавляя сонливость. Все шло по плану: дети расходились на уроки, и столовая радушно встречала единственного гостя. (Убитые двадцатиминутной переменой буфетчицы никогда не скажут, как сильно хотелось, время от времени, запустить половой тряпкой в таких рыжих гулен, которым расписание не писано.) В большой перемене больших перспектив Чуя не находил: так себе повод топтаться на чьих-то новых туфлях да цапаться с пятиклассниками по поводу и без. Нет, Накахара, конечно, всегда был рад поучить жизни наглецов, лезущих вне очереди, но острый взор какого-нибудь знакомца из параллельного обязательно не пропустит уточнение, что не готов еще он, Чуя, смотреть на других свысока. А слишком часто директора со своими побитыми костяшками и такими же чужими носами навещать, как ему не раз намекали, не совсем желательно. Сам по себе Накахара, так-то, не буйный. На вид, скорее наоборот: мальчик-цветочек с яркой, как россыпь веснушек на щеках, улыбкой и нескончаемым запасом энергии. И день здорового ребенка организует, и зубы учителям, когда требуется, заговорит, и пятерки со своими знаниями на хромающую тройку заслужит, и не устанет ведь в антрактах с Дазаем бодаться. Осаму как-то, лежа головой на чужих коленях, и явно не переживая, что учитель может не отметить его посещаемость, задумчиво вглядывался в телефон, уверяя, что у Чуи Луна в Овне, и это бесспорно все объясняет. Кто знает, но Чуя выучил, что оставлять в сумке медицинскую карту, где, оказывается, всегда было написано время рождения, на которое сам он ни разу внимания не обращал, — решение опрометчивое. — Чуя! — у дверей столовой Накахара скрепя сердце обернулся на знакомый голос. Ни-ко-лай, участник совета, умница, прекрасный друг и круглое чудовище, когда ему нужно было спихнуть свои организаторские обязанности младшим, провинившимся или тем, кто не научился говорить «нет». К кому из списка относился Чуя, даже спустя два года такого комменсализма, понятно не было. — Стопанись-ка, есть шанс уйти с уроков. Какие у тебя еще? — И вам добрый день, — хмуро ответил Накахара, намереваясь войти уже наконец в столовую: там еда, там тишина, там и поспать можно… — Товарищ Гоголь, шли бы вы к Достоевскому. — Чуя, один плакатик и небольшая репетиция! — ушлый Николай шаг в шаг следовал за парнем. — Или ты не услышал? Уроки можешь опрокинуть, разрешили. — Реально, к Федору зайди, и плакатик склепаете, и личную жизнь, может, устроишь, — все, дошли, вот она родимая, пустая столовая, идеальная обитель прогульщика. Чуя, правда, еще планировал вернуться на урок. — Все, уйди с дороги, я не ел триста лет. — Не пожалей, Накахара, на химии лаба будет, — Николай расплылся в плутовской улыбочке и, иллюзорно сняв шляпу, попрощался. Химия, значит. Что ж, никогда не поздно нагнать Гоголя, взять на себя все руководящие положения и узнать, сколько на самом деле обязанностей стояло за этим «одним плакатиком». Нет, не хотелось. Хотелось есть и спать, и спать желательно долго, крепко и в тепле родной кровати. Спустя десять минут неторопливой трапезы, или примерно полсотни гневных взглядов от работниц, Чуя уже проваливался в сон на парте под монотонную лекцию Мори-сана да под шелест пакетика где-то справа от уха: Осаму, угадывая момент, когда не спалят, радостно поедал свой пирожок. Конспект им обоим потом снова придется просить у Ацуши, но это потом.

***

Лабораторные, из всего класса с профильной химией, не любил никто. Сложно любить скляночки, колбочки, баночки, не выветриваемый и тремя открытыми окнами запах уротропина, сатанинские временные рамки, занятые у параллели халаты… Как и перспективу схлопотать надобность выплачивать родительскими зарплатами похеренное чисто случайно имущество. А Дазай от такого, судя по всему, млел: с щенячьим восторгом подначивал Чую поджечь его вместо сухого спирта, а Мори-сана, когда тот совершал свой учительский долг консультируя детей, просил намешать яд или намекнуть, что именно лучше смешивать, а то у самого в домашних условиях получалось лишь отравиться. Чуя же волосы с головы рвать был готов, настолько прочно уже все эти алканы, алкины, алкены засели в печенках. Да и слабость от недосыпа напоминала о себе, выдавая иногда помутнения вроде неспособности отличить натрий хлор от оксида калия. — Что из этого чашка Петри? — Та, которая пепельница. Сосед указывал на искомую вещь, с легким смехом наблюдая, как Накахара теряется в трех соснах из-за ночной самоотверженности. Осаму знал, что парню легче у́чится по ночам, поэтому следил скорее не за процессией, от которой зависели оценки обоих, а за чуиными руками, — если еще раз они затрясутся со спичкой, видит бог, этот день настанет: кто-то вырвется из мира сук и сделает все сам. — Блатным солнце и в школе светит, а, Дазай? — за шумом первой половины урока и объяснениями, что фамилию нужно писать в блядском родительном падеже, уважаемый выпускной класс, Огай не сразу заметил, что молодой испытатель со второй парты командовал ходом работы Ацуши и Рюноске, сидя в черных очках, спизженных не то у поп-звезды двухтысячных, не то у случайного ребенка на улице. — Ну-у, Мори-сан, вы что, я же с Накахарой сижу, тут без очков не обойтись! — Осаму довольно оскалился, будто только этого замечания и ждал весь урок, уворачиваясь от летящей слева оплеухи. Никто бы не удивился, если бы под очками скрывался фингал, а не попытки назвать кого-то солнцем. Хотя и это давно уже входило в порядок вещей. — Ты охуел, что ли? Не настолько я урод, чтоб у тебя глаза отсохли, — процедил сквозь зубы Чуя, замахиваясь на чужую головушку снова. Цыканью Кое с ее «во дурной», брошенному на последней парте, вторил и каждый ряд, и каждый раствор, который намутили детки за урок, и сам Огай. Так, в душе, конечно. Не дашь же себе ладонью по лицу во время лабораторной и не бросишь все ради лекции о том, что такое флирт с наглядным пособием: «Ребята, вот так делать не надо». Но после уроков их оставить вполне можно было, — как минимум за панибратство к «пепельнице», — может, до одного и дойдет, что его веснушки, в чужих глазах, служат окошками для лучей поважнее солнечных, а второй уяснит, что что-то срочно надо менять: то ли стратегии, то ли выстроенные годами баррикады, то ли обстановку… Со звонком Мори-сан выдохнул и, попросив лаборанта убрать все для следующего урока, а детей — открыть окна и покинуть помещение до следующей недели, вышел из кабинета прям так, в маске, халате и расстроенных чувствах, потому что одни уйдут, придут другие, и так стоять, распинаться перед каждым классом о том, что тетрадь должна просто быть, и ему искренне плевать, в клетку или в линейку, до самого вечера: учитель химии нынче незаменим, и в школе только один. — Да не кусайся ты! Собака сутулая, — Дазай дернулся, обиженно вырвав руку из чуиного захвата. Класс постепенно перебрался в кабинет биологии на очередной дополнительный курс вне расписания. — Сутулая? — возмущение Накахары уже порядком выходило за пределы их парты, и за концертом могли наблюдать любые господа хоть из какого угла: подсунься к открытому окошку, выглядывай из-за стеллажа с загибающимися растениями или шкерься в коридоре, — зрелищем обделен не окажешься; но одноклассники у парниш не дураки: на время бури растекались то по столовой (во избежание попадания под раздачу), то по другому, второму этажу, где, по легендам, располагался кабинет медсестры (во избежание последствий уже для самих актеров этого театра, успевшего знатно наскучить за последние года). Постоянные зрители, правда, всегда находились. Вот и теперь вместе с неугомонным дуэтом, тридцатью стульями и несколькими минутами до звонка у доски кучковались скучающие без шоу одноклассницы, из коридора в дверной проем втиснулась одна белая голова, а за последними партами мирно посапывали самые честные ученики этой школы, накатившие для рывка коньячку из своей «колы» еще перед первым уроком. Стабильность. Идиллия. — У нас главная псина, конечно, ты, но, по ходу, слепая пиздец. — Все-все, туше, дорогой, — Осаму вытянул лапки вверх в примирительном жесте, замечая краем глаза, как компания подруг с Хигучи в центре хохотнула, а Гин, закатив глаза так показательно, как только могла, вышла в коридор, оттягивая кого-то от двери. Чуя был, кажется, единственным, кто искренне понадеялся, что и дуракам, в самом деле, свойственно постижение искусства извиняться, а если понадобится, так и на коленях извиваться. Он бы сумел закрыть глаза и на это мерзкое обращение, если б услышал в чужом тоне один единственный намек на раскаяние. «Сердобольный ты наш», — выдохнул на входе Рюноске, волочащий за собой Ацуши, обращаясь не то к Накахаре с его скепсисом в горящих глазах, не то к Дазаю с его сарказмом в каждом телесном разрезе. — Ты не собака, ты баран, Чу-уя. С сытой ухмылкой и чувством небывалой легкости, какая могла появиться у младшеклассника, который всю перемену выводил на доске ребусы из трех букв, Осаму подскочил с места и вылетел из кабинета до того, как успел бы принять в спину летящую палку, отломанную от края одной из парт еще школьными предшественниками. Вряд ли кто-то из прошлых учеников полагал, что его невесомое, выкрашенное штрихом наследие, оказавшись в чьих-то шальных ручках спустя годы, послужит, помимо декора, тяжеленной арматурой. — Хорош уже животинок оскорблять, — Йосано плавно выползла со стороны шкафа к чуиному плечу. Она там в последнее время пристрастилась мирно пересчитывать ребра рыбьего муляжа, поливая цветы самой не ржавой водой, которую только можно было найти во всем здании. — Они ни в чем не согрешили настолько, чтобы оказаться в сравнении с вами двумя, согласись. — Дазаю это скажи, — фыркнул Чуя, провожая тусклым взглядом довольную Акико. Ну, хоть кто-то удовлетворен вставленными копейками. А кто-то со звонком за свои пять отхватит. Справедливость во всей красе, как она есть. Кабинет постепенно вбирал в себя шум, перетекающий из коридора вместе с детьми. Накахара и думать забыл о том, что ручки чесались, и что чего-то в классе явно не хватало, пока увлеченно обсуждал с Накаджимой планы на выходные: говорят, фильм в прокате есть отличный, а не окупится, ибо народ не ценит, — грустно до слез, плакали всеми заняты́ми подростковыми душеньками. После звонка и нескольких замечаний от голоса Шибусавы-сана, доводящего своей монотонностью уже битый год (несмотря на убеждение о «проклятой должности биолога»), обсуждение не унялось, но постепенно скатилось в печальные вздохи, ведь они, получается, ценили, искренне горели желанием поддерживать высокое искусство, а оказывались там же, где и все, — не на премьере, а на нервах и вечных причинах, приводящих к тому, что чертов вечер теплой апрельской субботы старшеклассникам положено проводить в компании решебников и, если у кого еще остались на такое силы, слез. А что там по слезам? Куда делась эта машина, которая никогда не плачет? Дазай вернулся только под конец урока, удачно попав на предложение Шибусавы-сана о двойных листочках с неизвестно какой темой для самостоятельной. Он подготовился было парировать выпады неуемного соседа, но застал Накахару слегка недееспособным: тот тридцатую минуту старательно делал вид активного слушателя не открывая глаз, свернувшись в бедное подобие клубка, зажатого между партой, свободным стулом и совестью. Что ж, видимо, кому-то удалось временно отпустить и обиды, и долги, и экзамены. Ну, хоть так. Осаму покорно выслушал нотации о своем опоздании, одним взглядом разъяснил Ацуши, что все в порядке, просто по коридорам гулялось хорошо, по дороге до парты скомуниздил у кого-то вырванный из тетради лист и, заняв наконец место, с ювелирной аккуратностью уложил чуину голову на свое плечо, чтоб тот не свалился. Шибусава что-то недовольно пробурчал про бессовестных подростков, когда Дазай жестом попросил говорить тише, но громкость действительно снизил. Чего детей зря изводить, вон, как сами себя упахивают, что в сон только на уроках и проваливаются, а работу с них всегда можно потребовать позже, досрочно снизив оценку на балл, а то и на два. Остаток урока проходит в тишине, нарушаемой лишь шелестом рубашек, скользящих по краям парт, шепотом, молящем об ответах, и глухими вздохами Дазая с нытьем о том, какой его сосед красивый тяжелый. — Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя. — Дазай, заебал, я из-за тебя скоро значение его имени потеряю. Тачихара наблюдал за одноклассником некоторое время, пытаясь угадать, какую выгоду он может получить от того, что не приложит Накахару лбом ко столу, и дело с концом. В новинку такая тактильность у дуэта не была: на физкультуре Чуя, измученный скорее пререканиями с вечно «бесформенным» Дазаем, чем бегом, часто валился отдыхать на пол рядом с лавочкой, и его щека на чужом бедре, в конце концов, никому в классе не казалась неуместной. Напротив, тогда главный пазл сходился — такой, который годами никак не можешь собрать и все психуешь, порываясь выкинуть, а он берет да сшивается сам из чего-то сподручного, на утро вновь распадаясь. И все равно Мичизу слишком терялся в двойственности чужого общения, не решаясь втягиваться в тотализатор, устроенный Кое еще в средней школе: начнут встречаться до выпускного, уже встречаются или, вариант для отбитых, не встречаются, и в будущем не близко. Сама Озаки, как и большая часть параллели, смело закрепила за собой олл-ин на первое. Осаму добровольно подпирал чужой бок, то и дело поглядывая на закрытые челкой ресницы или вслушиваясь в мерное дыхание. Правило, в целом, простое: неприрученный кот уснул — так не двигайся, наслаждайся отведенными минутами иллюзорного спокойствия, вытянись по струнке и не дыши, а то среагирует на лишний шум, зашипит и уйдет, ударив пару раз рыжим хвостом за самодеятельность. Перемена в пункте звукоизоляции, безусловно, не помогала. — Мичизу, душа моя, либо помоги разбудить это чудо, — Чуя чуть сморщил нос во сне, будто вспомнив нечто омерзительное (ну точно количество хромосом на стадиях мейоза), — либо собери его вещи. — Не, я соучастником не буду, при всем уважении, — Тачихара поспешил откланяться. — Соучастником чего?.. — с видом искреннего удивления осведомился Осаму, поглаживая рыжие пряди. — Пока не понял, но явно чего-то. Убийства там, продажи в рабство, списания на органы, принудительного бракосочетания, не знаю, выбирай. — Люблю твой ход мыслей. Ладненько. Ацуши! А-цу-ши! — Дазай бросил идею абсолютной тишины, следуя возможностям непробиваемости чужого сна. Только прикрыл ладонью ухо Накахары, будто это действительно могло спасти от голосов повсюду, и, подождав, пока Накаджима отлипнет от холодной стенки, продолжил: — Сядь на мое место, разбуди его перед звонком и всучи в руки это, — он протянул свернутую записку, не боясь, что конфиденциальность письма защищена одним движением руки. Ацуши честный мальчик, сделает все, как надо.

***

Чуя тонул в паническом страхе задохнуться, пропасть в холодном одиночестве водного ничего повсюду, преставиться где-то на дне, под толщей океана... Не сразу поняв, где находится, парень жадно глотал воздух ртом. Конечно, Гин постаралась: принесла в ладошках ледяной будильник из-под крана. Убедившись в том, что состояние друга в норме и объясняется одним лишь переутомлением, окружение у парты ослабло. Видеть пять пальцев, когда их перед сонными глазами действительно пять, — восхитительный знак, можно выдыхать. Не успел Накахара взорваться возмущением при виде пустого места рядом, негодуя, какого ляда эта вошь подзаборная все еще не явилась, как в руки попал свернутый листок с многообещающим «утра, лошпед» на обороте. Чуя протер глаза, с трудом фокусируя взгляд на аккуратно выведенных буквах. Как конспекты писать — не царское это дело, а как записки подсовывать — так мы первые, да, Осаму?

«если доппо еще нет, собирай манатки и спускайся во двор. слейся с началкой, у них сейчас физра на улице. вахтерша не заметит, маскировка-то у тебя отменная:*»

И планов на остаток дня у Чуи появилось на десяток больше: можно же навести порчу на Гин и компанию, из принципа отсидеть чертову геометрию, уснуть снова, но уже до последнего звонка, гордо выйти из школы, не обращая внимания ни на чьи лукавые глазки, спуститься вниз и надавать пиздов за избитые шутки… Разум кричал, что сон, сон, сон — вот он, главный приоритет. Но рационализм Накахара, видимо, никогда не признавал: руки уже закидывали сумку на плечо и спешно тянулись к одноклассникам, чтобы попрощаться, пока математик не ввалился в кабинет, только что освобожденный биологом. По пути все-таки пришлось с трудом признать, что затесаться в ряды четвероклассников было действительно не сложно. Пройдя чуть дальше от крыльца, в закуток, где в свободное время резвились дошкольники, Чуя стал пытливо всматриваться в пустующие дорожки между кустами сирени. Должно быть, у младших сейчас шли занятия в пристройке. Он шагал по аллее, что вела к теневой стороне внутреннего двора, следуя заведомо известному маршруту, которым раньше часто пользовался во время физкультуры или физики. Не без кое-чьего приглашения, конечно. Что поделаешь, когда обоим было до крайности лениво выстраивать адекватные отношения с предметом ненужным, за достаточной активностью и вне урока, и с предметом непонятным, за беспечным выбором и не пытаться вникнуть. — О, наконец-то, — Накахара прошел на голос: Дазай сидел на пакете для сменки, которую никогда не носил, прислонившись к стволу дерева, что, на самом деле, когда-то было акациями, плотно сросшимися со временем. Осаму говорил, что хоть акации, хоть сирень, хоть груша, — все одно, главное, чтоб без муравьев под рукой и с тенью над головой, и то, не существенно. Но Чуя, не обращая внимания на его ворчание, собирал из опавших крестиков сирени пятилепестковые и с довольной моськой распихивал белое собрание по карманам. (Как Дазай потом, дома, узнавал, — не только по своим.) А, ну и, для экзамена нужно было разбираться. Двудольные там, система из придаточных корней, листья супротивные… — Вставай, уродец, махаться будем. Осаму было совсем не боязно оставить заманчивое предложение без продолжения, у него, как-никак, свое имелось: вытянув ноги, он похлопал по траве рядом с собой. — Поспи, Чуя. Планы на остаток дня смело можно было перечеркивать. Приятно удивленный, Накахара узнал в голосе Осаму тон почти искренний, совсем не тот елейный, какой обычно слышался в стенах душной школы. Не сказать, чтобы он часто их сравнивал или отдавал предпочтение первому, скорее просто не был глух к чужим переменам. Недолго думая, Чуя подошел ближе и молча устроил голову на дазаевых бедрах, с облегчением закрыв глаза. Не родная кровать, но точно дом. — А допы? — тихо спросил Накахара, закончив с поиском удобного положения под протяжные вариации «блять, не ерзай» над головой. — Дост отмажет, — ответил Осаму в той же громкости. Если бы кто-то надумал заглянуть в этот тихий уголок, скорее всего, два школьника остались бы незамеченными за раскинувшейся зеленью и легким шумом листьев, ведомых ветром. — По легенде, мы на репетиции дня весны. Ладонь Осаму осторожно поглаживала волосы, здо́рово уводя за собой тревоги, что назойливо суетились в черепушке без перерывов на перекур. Накахара спокойно выдохнул, освобождая голову от мыслей, но получилось, к великому сожалению, не от, а для, что, по всей видимости, не скрылось от человека, успевшего за одиннадцать с лишним лет изучить его от «а» до «я». — Ты правда так этого хочешь? — Осаму не нужно договаривать, чтобы Чуя уловил суть. — Да я ничего не хочу, — продолжение остается в неозвученном: «Ни в мед, ни в пед, ни в тех, ни поступления, ни резких перемен, ни переезда, ни взрослой жизни, ни прощаний, ни этой дикой каши в голове, ни…» Чуть помолчав, Дазай мягко продолжил: — Это моя обязанность, солнце, — пауза в ожидании кулака в нос. Кулака не последовало, едем дальше: — ничего не хотеть. Чуе оставалось удивляться: как дремота еще не повалила на лопатки шаткое сознание. По сложенным в замок рукам пробегали мурашки от ветра, и они рябью отдавались будто не в теле, а где-то около; в ушах слишком далеки, слишком нереальны рисовались голоса поющих птиц. Какое же все мутное, неясное, слишком, слишком быстрое. Одно размеренное дыхание рядом казалось осязаемым, близким: протяни руку вверх, стукнись о кончик чужого носа, убеждаясь, что вот оно, молчащее чудовище, на месте, — и все будет, как в песне Мити Фомина, хорошо. И в трудный бой, и в мир пустой, по классике. Осаму, запутывая свои длинные пальцы в рыжих прядях, наводил именно на такие мотивы, хотя и говорил, что петь терпеть не мог, а русскую попсу, может, и не знал совсем, но Накахара уверен: какая бы мелодия не полилась из этой проклятой дудки, он доверчиво поплетется следом. А куда? В неизвестность? В светлое врачебное будущее? В жизнь, где по приколу разворачивается ситуация: «Там ждут недосып и проблемы. Но куда деваться, они же ждут»? Далеко ходить не надо: в лето, когда все разъедутся, и с соседей парты уже не будет передаваться булка свежего хлеба, которую захватил По для заболевшего Рампо; когда вмазанный трудовик не будет отчитывать за урок, сорванный даже не у своего класса; когда никто не будет заговорческим шепотом передавать по каждому ряду предложение уйти с последнего урока на крышу — курить; когда не будет разбросанных по всему зданию, как смятых записок, пятиклассников, совета школы с вечными запросами на организацию, смешков над забавными терминами и шутливых боев с Осаму, что позволяли дням этих лет быть такими удивительно не монотонными (ладно, даже яркими)? По злющей библиотекарше и истеричке-историчке скучать Чуя явно не планировал. Но по детству? — Спишь? И по нему. Блять. — Нет. — Знаю. — Зачем спрашиваешь тогда? — Накахара поймал себя на непроизвольном движении в сторону руки Дазая, когда тот ненадолго отвел ее от разомлевшей головушки. Чуя хотел было возмутиться, что холодно, и вообще, я тебе не животное, и чего тут попусту языками трепать, у меня урок, но ладонь быстро вернулась на место, продолжая неспешные поглаживания. Не животное совсем, но, если б мог, мурчал. — Не знаю, — Осаму пожал плечами. Может, то было особенностью чуиного положения, но, наблюдая за своей подушкой сквозь полуоткрытые ресницы, Накахара разглядел в чужом лице поразительную умиротворенность. Дазай сидел с закрытыми глазами, пристроив затылок между двумя ложбинами в стволе дерева. Небольшой полоской солнечного света на его щеке четко ограничивалась тень от только-только набиравшей рост листвы. «Надеюсь, солнце греет». Чуя помнил, как впервые, несколько лет назад, увидел шрамы, которые с позволения их обладателя не увидел бы, наверное, никогда; но случайность и беспардонная привычка входить куда угодно без стука — отличные катализаторы приключений на задницу, а в их случае, жуткой неловкости, тяжести и негласных просьб в ошарашенных пятнадцатилетних взглядах. И даже если один просил попробовать открыться и рассказать, а второй подождать и — только если так нужно будет — уйти, общий молебен сводился к доверию. С того дня понимать и принимать стало проще. Во сто крат сложнее, но проще. Накахара накрыл ладонью руку Дазая на своем животе, большим пальцем очерчивая текстуру бинта. Ради всего святого, он помнит, какие именно бинты покупал этот несмышленыш. И как ты, жизнь, предлагаешь оставить его, не зная, но догадываясь, сколько раз существование Чуи служило теми сваями, на которых еще держался шаткий порог к надежде на то «хорошо», что обязательно «будет»? — Осаму, — шепотом позвал Накахара, смутно надеясь, что парень спокойно уснул (хотя и планировалось наоборот), почувствовав себя в кои-то веке безопасно. Но имя Дазая, так редко срывающееся с чуиных губ, на самом деле, этого «спящего» и из могилы подымет. — Если ты сейчас не прекратишь вертеть своей ебучей головой, будешь ночевать либо со сломанным чем-нибудь, либо у меня дома. — Не то чтобы я был против, по сути, — тихо засмеялся Накахара, наблюдая, как Дазай отлипает от дерева. — Наклонись, у тебя херь какая-то на голове, — импульс добавить «и в голове» успешно подавляется. Парень покорно нагнулся, позволяя Чуе орудовать в волосах. Сам бы Осаму, даже если бы заметил что-то лишнее в прядях, оставил бы любое нечто, как есть. На себя было глубоко все равно. Но вот Накахара гордо улыбается, оповещая: «Все, красавец, готово». Из сказочной игры в гляделки их вырывает чуин телефон и кричащий Гоголь. Казалось, его голос доносился не только из динамика, но и из открытых окон третьего этажа, что было весьма возможным: — Родной! Федор уже звонил Дазаю твоему, не берет он, — Осаму ухмыльнулся, мол, а как ты хотел, и почему-то обрадовался, что этот общительный парнишка не назвал Чую по имени. — Вы далеко свинтить успели, нет? Дико извиняюсь, немного не по плану все выходит. Бегите в актовый, вас с собаками сейчас искать начнут. Ты тут? Накахара повернул голову к довольному Дазаю и, встретившись с ним взглядом, сбросил звонок, а затем выключил телефон совсем, не забыв отправить отцу сообщение о том, где его, если что, искать. — Может, все-таки на филфак пойдешь? — спросил Чуя скорее риторически. Он приподнялся на локтях, чтобы сесть рядом, и, глянув на печальную, благодарящую за старания улыбку перед собой, поспешил добавить: — Будешь пациентам моим стихи читать, а то я заебусь тебя один слушать. Вот так у этого солнца с синяками под глазами и получалось одной случайной репликой подкреплять чужую веру в будущее, которое, вопреки убеждению в обратном, существовало. Потому что каждая фраза, пропитанная сквозной просьбой «давай пока без смерти», сияла негасимым желанием внести в дазаевы дни цвета, способные разорвать круг из повторяющихся серых. Эта готовность делиться жизнью неминуемо трогала, даже когда напрочь отторгалась мистером отъебись-от-меня-я-справлюсь-сам. Трогала, правда, не столько метафорически, сколько синяками на теле. Но тут уж, увы, как по обоюдному согласию повелось. Дазай не отвечал, выпытывая слова, от которых можно было бы отшутиться. — Честное слово, я заставлю тебя однажды проявить интерес к отличиям чертовой акации от сирени, — на одном дыхании выпалил Чуя, уставившись в ветки над их головами. Осаму тихо засмеялся и потянул уже совсем не сонного Накахару на себя, обнимая за плечи. Спасибо. Этот дурак вообще всегда был рядом. И в начальной школе, когда местные «авторитеты» пытались гнуть пальцы, в страхе запугивая других детей, чтобы не нарваться на тех, кто сильнее: отбиваясь от подобных умников, Чуя не прочь был выпустить энергию в драке, а Дазай за секунды создавал прекрасные планы. Так и вылезли наверх этой детской иерархии, не признавая за шквалом оскорблений, что компенсировали все свои пробелы способностями другого. И в средней школе, когда пыл борьбы за власть поутих, и ему на смену пришла пора больших компаний, первых сигарет и первого всего, что в старшей школе, как тогда казалось, должно было быть уже пройденным этапом. Они собачились каждый божий учебный день: когда один, спускаясь по ступеням с Тачихарой и Кое, кричал «Эхинококком не заразись, псина!», и второй, окруженный девочками из параллели, что таскались хвостиком, восторгаясь его стилем (ха-ха? Чуя полагал, что дам вело от аптечного запаха и ебанутых), с другого конца крыльца незамедлительно отвечал: «И тебе не хворать!», игнорируя то, что до домов им топать было по пути. И теперь, в старшей школе, когда за плечами разворачивалась огромная история на целом гобелене из воспоминаний, разделенных на двоих. На досуге все думалось, что этими школьными сегментами там, дальше, в жизни без парт и звонков, общее цветное полотно, если не заканчивалось, то, постепенно тускнея, — совершенно неправильно — забывалось. Обвив руками спину Осаму, Чуя почти физически ощутил, как былая драматичность, резво махнув ручкой на прощание, спрыгнула с плеч. Нихуево он так раздул проблему, нихуево… Функция «думать» в мире старшеклассников явно существовала совершенно напрасно. Они висли друг на друге, расслабляясь, выпуская не пар, но воздух, как сдувшиеся шарики на еще предстоящем выпускном. Из-за молчаливых диалогов (которые точно были) с этими телячьими нежностями Накахаре уже и забылось, о чем они там говорили до. Универ? Жизнь? Сирень? Плевать вообще, все будет хорошо. — Ага, тогда ты на ветеринара иди, — голос Дазая, что напомнил ход гласного диалога, над ухом почудился до странности живым. Чуе понравилось. Здорово, когда «Осаму» и «живой» можно было уместить в одном утвердительном предложении, — чтоб у меня слушатели благодарные были. — Ну уснул один раз, пока ты распинался, подумаешь, — Накахара скрыл улыбку в складках чужого пиджака. — Иди куда хочешь, — фыркнул следом и, вспомнив, что это слишком громкое, еще не освоенное Дазаем слово, поспешил исправиться: — В, смысле, куда угодно. Опять не так звучит, да? — спустя несколько долгих секунд под ласковым взглядом карих глаз, универсальный ответ на языке все же нашелся: — Да иди на хуй. Накахара встал, резко потянув на себя смеющегося Дазая за руку. Он, покачиваясь на нетвердых от долгого сидения ногах, закинул сумку на плечо и резко протаранил своим лбом лоб Чуи. Скот. — Ты че творишь? — потирая ушиб, Чуя двинулся в сторону — по документам не своего — дома. Ура, ура, ура, можно будет уснуть прям на коврике у порога, чтоб мама Дазая потом, сделав поспешные выводы, нагнала на сына за жестокое обращение с гостями. — Выбиваю твою страдальческую поебень. Она же была, да? — довольно мотнув головой, Осаму переместил чуину руку, которую тот так и не убрал, со своего запястья в ладонь и быстро (по привычке) коснулся губами захваченных в плен фаланг. Любил он к веснушкам на лице Накахары краску добавлять, ой, любил. Скот в квадрате. — Идем. У тебя здесь есть еще семь суббот. Дазай чуть ускорился, ступая несколько впереди, чтобы его слова могли, в теории, остаться неуслышанными. Но Чуя выловил каждый звук и, благодарно сжав руку Осаму в своей, выровнял с ним шаг. «А со мной — все». Парням еще следовало решить, как поубедительнее уверить параллель в том, что весь куш с тотализатора заслуженно должен уйти в их руки, а вовсе не Кое, что не первый год грезила днем выигрыша, потому что ни один из вариантов, на который делались ставки, не нес в себе лейтмотива, способного вписаться в отношения двух подростков, потерянных в этом мире с детства, но нашедших то, чего недоставало — от драйва споров до молчаливой ласки, — в своем соседе по парте. — Нет, но если эта блядская химия не пойдет на мировую, то, видит бог, придется тебе делиться жилплощадью в ночлежке для обездоленных. — Губу закатай.

Все впереди.