Типичный американский

            Гокудера не любит мёрзнуть, а носить тёплые вещи не любит вдвойне, и в этом заключается весь парадокс его постепенно отказывающих из-за холода конечностей.             Он дышит горячим воздухом себе в ладони, трёт их между собой, трясёт руками и снова делает попытку подкуриться. Замёрзшие пальцы с трудом дают огонь, зажигалка отправляется в карман косухи, а ноги Гокудеры несут его по направлению в торговый центр.             Он работает с десяти утра. И заканчивает около девяти вечера.             Иногда ему делают поблажки, и он уходит на минут пятнадцать, а то и больше, пораньше. От усталости, разумеется, это не избавляет, но создаётся некая иллюзия того, что всё не так плохо.             Гокудера до сих пор не до конца осознаёт, какими судьбами его заносит работать именно в магазин одежды. Молодёжной брендовой одежды. То есть, контингент людей не всегда блещет умом, многие люди, в принципе, далеки от того, чтобы хотя бы раз в жизни сесть и о чём-то подумать, порассуждать, но не об этом речь.             Он работает, в основном, с подростками.             Со школьниками, у которых богатые родители и у которых полное отсутствие какого-либо вкуса и нотки индивидуальности.             Иногда к нему заходят взрослые люди, которые поддерживают бренды и которые хотят выглядеть хорошо, которые действительно умеют сочетать купленные вещи и выглядеть при этом неглупо.             С такими людьми Гокудера даже старается вежливо разговаривать, даже предпринимает попытки улыбаться.             В остальное время, всё, что ему хочется — это курить и домой. А лучше курить, направляясь домой, тогда можно сорвать джекпот.             Параллельно он учится в университете, практически не прилагая к учёбе каких-либо усилий: точные науки ему всегда хорошо давались, он их любил, он их понимал, мог бы, при желании, заниматься репетиторством, но навыки социализации и педагогики — то, что обходило его стороной чуть ли не с самого детства.             Он и не рвался к этому.             Ему нужны были деньги, чтобы тянуть съём жилья и чтобы банально не сдохнуть от голода, и вакансия продавца-консультанта весьма удачно подвернулась под руку, буквально в тот же день, когда его уволили со старой работы.             В первый рабочий день, после окончания недельной стажировки, Гокудера уронил чуть ли не все вешалки в магазине и потом оставшуюся часть смены стоял и покорно отпаривал помятые вещи.             Первое время его очень многое раздражало, в силу вспыльчивого, но всё же отходчивого характера: начиная от цветов, которые нуждались в регулярной поливке, и заканчивая взаимодействием с посетителями.             Со временем он привык, а также выучил все бренды, в сотрудничестве с которыми были владельцы магазина, и выучил не просто названия и страну производства, а вплоть до истории создания, до материалов изготовления, до качеств того или иного материала, до ухода за вещами и прочих интересных и, возможно, не шибко нужных мелочей. Изучил досконально. За три дня. Когда даётся неделя, либо, в крайнем случае, месяц.             Ещё Гокудера не любил принимать поставки с новыми коллекциями, потому что это всегда безумно муторно и занимает немало времени, но, в конечном итоге, делал это с обострённым чувством ответственности.             И докатился до того, что стал одним из ценных работников.             Так прошло около двух месяцев, может больше.             Всё шло своим привычным чередом: работа с попеременным, гибким графиком, проблески пребывания в университете, отдых дома — и по новой. И Гокудеру, в принципе, всё устраивало; его потуги выебать систему закончились где-то ещё в конце старшей школы, и не то чтобы он грустил по этому поводу, просто морально устал что-то кому-то доказывать и хотел вкусить спокойной, размеренной жизни.             Вкусил, сполна.             Что теперь сыт до сих пор по горло.             Гокудера открывает смену, приводит рабочее место в относительный порядок и, не торопясь, выкладывает некоторые вещи, завалявшиеся в кладовой, на стеллажи, ровно до того момента, пока сотрудники торгового центра по громкой связи не объявляют о официальном открытии и пока здание не начинают заполнять люди, много людей, несмотря на будний день.             Для них, в общем-то, будний день — не проблема; очень многие либо блуждают в свой законный выходной, в связи с удобно составленным рабочим графиком, либо прогуливают занятия, либо обычные безработные, слоняющиеся без дела.             Без цели.             Без мозгов.             Гокудера трёт глаза, потому что посетительница не может определиться с выбором кроп-топа: то цвет слишком яркий, то слишком приглушённый; то размер не подходит — либо висит, как половая тряпка, либо чересчур обтягивает.             Один глаз всё же не выдерживает подобной участи и слегка подёргивает, Гокудера глубоко втягивает носом воздух и тихо выдыхает через рот, за эти мили-секунды успевая отправить в обратный путь все нецензурные выражения, которые так и рвались наружу.             Перед этой девушкой ему приходится иметь дело с психованной мамашей и её ребёнком, который не может высказать своё “фи” и идёт на поводу психозов мамаши, и работать с ними двумя оказывается точно также неприятно, ровно как очищать сковородку от остатков еды.             Они уходят ни с чем, злые и недовольные. Гокудера мысленно желает им удачно сходить на хер и больше никогда сюда не возвращаться.             А затем появляется он.             Он — это Ямамото Такеши, и он — безнадёжный придурок. Он заявляется на порог их магазина в один из таких же будних дней, что наталкивает на мысли в трёх разных направлениях, и каково было удивление Гокудеры, когда он узнаёт, что Ямамото является таким же студентом, как и он сам. Студентом, который позволяет себе иногда, либо же с регулярной частотой пропускать занятия.             В японских школах вопросы, касающиеся посещаемости, решаются достаточно быстро: ты либо ходишь, либо ходишь на хер, а вот с университетами всё намного проще.             Тебе, главное, присутствовать в дни, позиционирующие себя как важные, в остальное же время твоего отсутствия, скорее всего, даже не заметят, и пропуски запишут на счёт твоей совести.             — Чего снова припёрся? — что Гокудера ещё для себя уясняет: с Ямамото можно не церемониться и не выбирать выражения. Что намного облегчает задачу.                    По камерам видеонаблюдения их могут принять за приятелей, которым не к спеху соблюдать субординацию, а на деле Гокудеру просто неимоверно подбешивает частота посещений этого парня.             Причём, он не замечает, чтобы тот заходил к ним в магазин в те моменты, когда работает сменщик Гокудеры; он даже уточнял, для достоверности предположений и последующих прямо доказанных фактов.       А ещё у него появилось ощущение, что Ямамото его преследует, потому что, эксперимента ради, пробовал меняться графиком и всё равно заставал эту почти двухметрую махину в свою смену.             Впрочем, тот ему не особо мешал.             Подбешивал — да, но не мешал. Иногда они могли разговориться на рандомную тему, иногда Ямамото дожидался его до конца рабочего дня, либо приходил под конец, и они вместе прогуливались за теми же разговорами, либо в тишине. Расходились по домам, с мыслями о том, что всё же неплохое завершение и что, возможно, это повторится вновь.             — Я хотел бы панаму купить, клёвая, — говорит Ямамото, указывая на желанный объект. Панама, в принципе, неплохая, в чёрном цвете и с лаконичным дизайном, и Ямамото бы хорошо смотрелся, надень её, но Гокудера не был бы Гокудерой, если бы не поворчал приличия ради.             — Возьми шапку, идиот. Последние мозги отморозить хочешь?             — О, ты заботишься обо мне? — спрашивает с неподдельным интересом.             — Она просто дороже, сделаешь мне выручку.             У Ямамото всегда приятный и успокаивающий голос. Он, как правило, не повышает тон, но и не разговаривает слишком тихо, а именно в самый раз, чтобы слуховые рецепторы не раздражались.             И пахнет от него тоже всегда очень приятно. Он вряд ли пользуется одеколоном, может быть в редких случаях, но зачастую от него можно почувствовать запах порошка и кондиционера.             Гокудера бы охарактеризовал запах Ямамото, как запах чего-то уютного.             Также он ведёт инстаграм, и Гокудера поначалу ржёт, когда узнаёт об этом, а потом регистрируется, находит его аккаунт среди всех потенциальных Такеши с фамилией Ямамото, подписывается и отслеживает каждую публикацию. Подолгу рассматривает, сдерживается от того, чтобы провести по лицу ладонью из-за очередной нелепой подписи к фотографии, затем лайкает и продолжает рассматривать дальше.             Ямамото, что уж скрывать, красивый и хорошо сложен, несмотря на то, что японцы преимущественно на одно лицо. Гокудера за всё своё время проживания в Японии почти не научился отличать их друг от друга, по крайней мере, не с дальнего расстояния точно.             А Ямамото цеплял.             Пусть он был таким же темноволосым, пусть у него были такие же карие глаза, такая же смуглая кожа, но выглядел он слишком хорошо, наравне с моделями.             У него на руках — все шансы, чтобы спокойно уйти в эту индустрию и делать себе карьеру, которая обещает принести известность и успех, и какого хрена тому по душе пришлось поступать в университет — решительно непонятно.             — Знаешь, тебе бы работать в музыкальном магазине. Либо в магазине с рокерскими шмотками. Либо в рок-баре.             — Я нормально одеваюсь. Я, чёрт возьми, самый модный среди всех этих позеров, периодически захаживающих в наш магазин при поступлении новой коллекции от какого-нибудь выёбистого и абсолютно безвкусного бренда.             — Ну спасибо, — с усмешкой.             — Ну, ладно, тебя можно сделать исключением.             Когда Ямамото приглашает Гокудеру к себе в гости, последний не допускает мысли, чтобы ответить отказом.             С одной стороны, ему в самом деле интересно, как живёт этот парень, как обставлена его комната, какие плакаты висят на стенах и висят ли вообще, какими книгами, либо мангой заставлены его полки, интересно познакомиться с его отцом, если он позволяет себе отдыхать от работы в ресторанчике, интересно просто посмотреть на Ямамото в домашней обстановке, как он будет себя вести, как будет на него падать свет, о чём он вдруг захочет с ним поговорить.             С другой стороны, Ямамото начинал ему нравиться. Признаться в этом самому себе оказалось даже легче, чем предполагалось: обычно Гокудера отрицал свои симпатии и влюблённости, оправдывая тем, что это всего лишь временное помутнение рассудка и что в дальнейшем это пустая трата времени, нервных клеток и сил.             Он себя-то терпел через раз, особенно в подростковые годы, о чём могла идти речь — терпеть кого-то помимо себя?             А с Ямамото в этом плане чувствовалась лёгкость. Не возникало сомнений, в голове было, на удивление, ясно.             Гокудера мог бы сказать, что “видел” Ямамото рядом с собой.             Если не как потенциального партнёра, то хотя бы как хорошего друга, о котором хотелось заботиться в своей особенной “агрессивной” манере, которого хотелось оградить от окружающего мира, отрезать от цивилизации, вцепиться в него всеми конечностями, ясно давая понять, что делиться им никто не намерен.                    В последнем пункте Гокудера всё же засомневался: дружеские ли это побуждения? Вроде бы, не особо.             Ямамото демонстрирует хорошие навыки гостеприимства, что неудивительно. Глядя на него, его легко представить в роли того же официанта, того самого, чья фотография висит в рамочке с подписью “работник месяца”.             Отличный сервис, приятная беседа, пять звёзд.             Он стаскивает с него косуху, предварительно выслушав целую лекцию, состоящую из ругательств и возмущений, вешает на крючок в прихожей и пихает ладонями в спину, толкая вперёд. Стопы буквально скользят по полу, половицы под ними поскрипывают — и две пары ног, объятых в чёрные и белые носки, останавливаются на пороге кухни.             — Для начала, я тебя покормлю. Мне страшно на тебя смотреть, ты слишком худой.             — Я жилистый, а не худой, не надо мне тут, — опровергает Гокудера, заодно осматриваясь.             Кухня ему нравится: в отличие от его кухни, это помещение с окнами, выходящими на солнечную сторону, и оно, в целом, очень светлое, даже кухонный гарнитур, выполненный из тёмного дерева, вписывался отлично и не выглядел мрачно. У Гокудеры примерно также, только в противоположную сторону: кухня больше похожа на склеп, в качестве дополнения — тёмная сторона и вечно закрытые жалюзи.             Пока Ямамото с сосредоточенным видом рыскает по шкафчикам в поисках ингредиентов, Гокудера открывает холодильник, оценивает, что продуктов не особо много и каких-то изысков из них явно не приготовишь, и Ямамото, видимо, успевает поймать его на этой мысли, потому что в следующую секунду говорит:             — Если что, я из дерьма и палок могу собрать оружие. С едой примерно также.             Конечный результат “военных действий” и вправду выглядит съедобно, а исходящий от готовой еды запах вызывает аппетит и провоцирует слюноотделение.             Гокудера не мог сидеть без дела и просто наблюдать, хотя наблюдать как раз-таки был весьма не против, пока Ямамото ловко орудовал ножом во время приготовления сашими: тот стоял к нему спиной, что позволило в полной мере оценить натянутую на широких плечах клетчатую рубашку. Десять из десяти.             Также они пожарили остатки тофу и заправили их соевым соусом.             Гокудера не мог ручаться за свой аппетит, как за безукоризненно исправный, но есть действительно захотелось, к чему, собственно говоря, он и решил приступить.             — Какого чёрта ты так хорошо готовишь? — первое, что непроизвольно у него вырывается. — Есть что-то, что ты не умеешь делать?             — Ты делаешь мне комплименты… — Ямамото делает удивлённое лицо, и только по взгляду можно понять, что частично ему приятно и что частично он издевается. — У тебя что, температура?             — Да блять, я серьёзно.             — Ну, я упоминал про небольшой ресторан отца. Частенько помогая ему, чему-то да научился, каким-то базовым вещам так точно, — на какой-то момент принимает задумчивый вид. — А не умею я, например, свистеть.             — А что там уметь?             — Вот. С готовкой тот же самый вопрос: что там уметь?             — Я даже яичницу себе нормально пожарить не могу. Из этого и делай выводы.             Плечи Ямамото несильно подрагивают от беззвучного смеха, но сдерживаться долго не получается, и смех вырывается уже наружу. Смех, к слову, слушать тоже приятно.             — Мне тебе готовить? — невинно интересуется.             — Обойдусь.             — Мне несло…             — Обойдусь.             Некоторое время они едят в тишине, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами ни о чём между собой, которые забываются уже через минуту.             Как только содержимое тарелок исчезает, Гокудера изъявляет своё желание выпить чай и на этот раз делает всё самостоятельно, Ямамото остаётся только наблюдать за тем, как парень хозяйничает у него на кухне, и ведь в самом деле увлекательное зрелище. Для удобства он подпирает подбородок кулаком и дожидается, пока череда простых действий приведёт к завершению чайного ритуала.             Во время распития чая, всплывает достаточно забавная ситуация.             — Ты только что вскипятил чайник…             — Охренеть ты умный: столь очевидные вещи озвучивать.             — Налил в кружку…             — Продолжай в том же духе.             — И пьёшь, даже не остужая.             Гокудера ставит со стуком кружку на стол и всем своим видом даёт понять, что осуждать его за его же действия не стоит. Зелёные глаза застывают в лёгком прищуре, в уголках собираются мимические морщинки.             — Я пью исключительно кипяток. Не понимаю, как вы пьёте остывший или едва тёплый чай. Как моча на вкус.             — А ты пробовал мочу?             — Заткнись.             Отсчитываются ровно три секунды, и Ямамото, вновь сдерживая смех, спрашивает:             — Так пил?             — Да чё ты приебался ко мне? — взрывается Гокудера. — Я просто сделал предположение!             — Мало ли, в научных целях.             — Я, конечно, люблю науку, но не настолько отчаянно. Ты вообще завариваешь чайный пакетик третий раз подряд. Отстань от меня.             — Я экономлю, — с важным видом.             — Ты пьёшь мочу.             — Ты ведь сам меня провоцируешь на наводящие вопросы, откуда ты зна…             — Ой, просто помолчи.             Ямамото плюхается на кровать, затем подбирается, облокачивается спиной о стену и сгибает одну ногу в колене, другая же немного свисает вниз. Сам по себе возникает вопрос, как он вообще спит на одноместной кровати, которую вряд ли меняли со школьных времён, со своим-то ростом. Проще было бы уже давно перебраться на футон.             У Гокудеры в квартире не было ни кровати, ни комплекта классического футона. У него был огромный матрас, застеленный простынёй, несколько перьевых подушек в наволочках от совершенно другого комплекта и тёплый клетчатый плед сверху, заменяющий одеяло.             И удобнее спального места он ещё никогда для себя не сооружал.             В детстве, в его невозможно просторной и полупустой комнате, стояла массивная двухместная кровать, на которую, если хорошо постараться, можно было бы запросто уложить пять человек. И ещё бы место осталось.             Спать ему на ней не нравилось от слова “совсем”: он всё время сворачивался подобно эмбриону и засыпал ближе к краю, остальная половина оставалась нетронутой и оттого была безумно холодной. Неуютной.             Ямамото хлопает ладонью, такой же огромной, по свободному месту рядом и выразительно смотрит на Гокудеру, намекая, чтобы тот присоединялся. Гокудера не тратит времени на раздумья и присаживается сначала на краешек, а потом подтягивается к стене, и в то же мгновенье к нему на колени летит джойстик.             Он успевает подумать о том, что не отказался бы от того, чтобы остаться у Ямамото с ночёвкой и попробовать ужиться на его одноместной кровати вместе с ним, вероятнее всего они бы спали в обнимку, и это определённо было бы самым уютным явлением за всю историю стадий сна.             Приходится тряхнуть головой, чтобы прогнать ненужные мысли прочь.             Гокудера обхватывает джойстик большим и указательным пальцами и поднимает вверх, одновременно посылая Ямамото вопросительный взгляд.             Тот уже обхватывает джойстик ладонями и отвечает ему заискивающим.             — Сыграем?             — Я тебя уничтожу, — фыркает. — Решил вспомнить школу?             — Разве у игр есть срок годности? Никогда не поздно порубиться в тот же мортал.             — Надеюсь, ты не растерял свои навыки, ибо я в нём весьма неплох.             — О, на этот счёт можешь не переживать. Постараюсь тебя не разочаровать.             В итоге, Гокудера проигрывает Ямамото всухую четыре раза подряд.             — Зато я умнее.             — Но играешь хреново.             — Тебе просто повезло, поверь.             Заканчивают они только ближе к позднему вечеру.             Не сказать, что им прям хотелось расставаться друг с другом и тем самым лишаться приятной компании, но всё же они оба прекрасно осознавали факт того, что одному завтра нужно в кои-то веки сходить на учёбу, а другому рано подниматься на работу, и если они будут дальше продолжать в том же духе, то завтра предпочтут забить на рутинные дела и остаться дома.             К хорошему быстро привыкаешь, так что лучше пустить в ход самодисциплину.             С отцом Ямамото, Тсуёши, Гокудере всё же удаётся познакомиться, и, смотря на него, он мог с уверенностью заявить, что теперь знает, в кого таким классным парнем вырос Такеши.             Было бы интересно также взглянуть и на его мать, но, судя по отсутствию совместных семейных фотографий с ней и отсутствию женского шлейфа в доме, в принципе, можно сделать два вывода: либо родители Ямамото в разводе, либо Тсуёши — вдовец. Скорее первый вариант: когда кто-то из семьи уходит из жизни, люди стараются сохранить какую-никакую память.             Бывают, конечно, редкие случаи, когда человека хотят забыть насовсем, сделать вид, будто его никогда и не существовало, потому что он каким-то образом насолил всем, даже третьесортным, родственникам. И эти случаи — не самая приятная для Гокудеры тема.             Его персональный леймотив в раннем детстве.             Ямамото вызывается проводить Гокудеру до дома, тот вяло отмахивается, поскольку расходует за день практически весь лимит вспыльчивости, которая, казалось, всегда хранилась в избытке, и позволяет идти рядом с собой, позволяет разговорить себя ещё ненадолго.             Только глубоко внутри сердце бьётся учащённо, и сам Гокудера стоит на краю Гранд-Каньона в национальном парке США и кричит, иногда непроизвольно переходя на ультразвук.             — Слушай, от твоей жизнерадостности порой хочется утопиться.             — Более правильным решением было бы заразиться такой же жизнерадостностью.             — Нет. Это испортит мою репутацию вечно всем недовольного мудака, — отмахивается. — Но с тебя я каждый раз поражаюсь. Ещё, небось, под будильник пританцовываешь.             — Откуда ты знаешь?             — Ой, бля-я-ять.             У Гокудеры любовь захламлять свои руки всякой хернёй: фенечки, кожаные браслеты, браслеты-цепи, браслеты-ремни, браслеты с черепами. На каждом пальце по, минимум, одному кольцу; преимущественно кольца смотрятся массивными и тяжёлыми. Только серебро, либо сталь.             Ямамото говорит, что ему нравится, как это вкупе смотрится и сочетается, просит Гокудеру, чтобы тот вытянул руки вперёд и чтобы была возможность рассмотреть повнимательнее, и едва касается пальцами его рук, придерживая.             У Гокудеры от этих лёгких прикосновений мурашки, но он не подаёт вида, что взволнован. Ямамото, возможно, об этом и без того догадывается, но не спешит ничего озвучивать, предпочитает отмалчиваться и параллельно любоваться.             Говорит, что ему бы нечто подобное не пошло.             Он носил в старшей школе несколько браслетов с рокерской тематикой и пару колец, но со временем это не смогло прижиться, и он всё поснимал и закинул в выдвижной ящик в рабочем столе.             Прижилась, разве что, повязка с полоской посередине, волейбольная.             Ямамото всегда был с ней, что наталкивало на не особо позитивные мысли, хотя они и рознились с его поведением и общим впечатлением, которое он производил.             Им нужно расходиться по домам, а они стоят под фонарём, как какая-то парочка из мелодрамы, почти держатся за руки, пусть и контекст совершенно другой.             Гокудера опускает руки, считая, что на сегодня любований его аксессуарами достаточно, снуёт по карманам в поисках пачки сигарет и зажигалки.             Ямамото долго смотрит на него, словно решается что-то сделать, но так ничего и не делает, будто жители подсознания чётко дают ему понять, что идея всё же будет неуместной, либо вообще отстойной. Поэтому просто улыбается.             Гокудера вопросительно вскидывает брови, тем самым спрашивает, всё ли нормально, больше для галочки, и зажимает между губами фильтр сигареты.             — Ты красивый, — продолжает улыбаться.             — Что?             — Ты красивый, — повторяет. — И из толпы выделяешься. Не только за счёт цвета волос, нехарактерного для нас, японцев, и цвета глаз. У тебя губы очень красивые, аккуратные. И торчащий кадык красивый, и немногочисленные, но бросающиеся родинки на шее, на руках — тоже… Мне продолжать, или ещё немного — и ты меня ударишь?             — А какой ты ждёшь от меня реакции?             — Я просто хочу, чтобы ты принял мои слова как факт.             — Принять-то приму. Но странно. Я, например, себе не нравлюсь. Не вижу в себе ничего цепляющего.             — Зря. Зато ты нравишься мне. Ну, в смысле, ты понял.             — Однако, мне никогда ещё не говорили чего-то подобного.             — Да ну, ты врёшь.             — Про кадык, про родинки, про какие-то мелочи — ни разу. И… Стоп, что ты сказал?             — Расходиться пора, уже поздно.             После тех слов Ямамото, Гокудера забывает о таком явлении, как здоровый, полноценный сон.             Он и раньше мало высыпался, но сейчас практически не смыкал глаз, потому что стоило ему их закрыть, как тут же в сознание на бешеной скорости врезался Ямамото. Со своими до невозможного приятным голосом, горячими большими ладонями и открытым, внимательным взглядом.             Его слишком много в жизни Гокудеры, особенно в последнее время.             И когда его нет рядом, окружение словно теряет краски, становится тусклым и бессмысленным, и от осознания этого на душе крайне паршиво.             Гокудера не любит зависимости, он по натуре достаточно свободолюбив и независим во многих вещах. Ему хватает зависимости от сигарет; на ней он бы хотел остановиться.             Все навязчивые мысли о прикосновениях, о поцелуях, о физическом контакте в целом его выматывают.             Признать чувства оказывается легко и просто, но жить с ними — невыносимо.             А после слов Ямамото внутри зарождается зерно надежды, что, скорее всего, всё может быть взаимно.             Если смотреть со стороны — особенно. Ямамото уделяет ему нереальное количество своего времени, хотя мог бы вполне заниматься личными делами, вообще любыми делами, а не Гокудерой; но их общение всё ещё поверхностного характера. Они мало знают друг о друге, слишком мало.             От этого не менее тошно.             Потому что эту ситуацию хочется исправить, а это приведёт к тому, что чувства окрепнут только сильнее.             Гокудера сыт по горло.             А на днях они вдвоём, в позднее после работы Гокудеры время, встревают в драку, тем самым заступаясь за девушку, к которой не особо вежливо подкатывали яйца весьма смутные личности быдловатого вида. Причём, первым подтягивается именно Ямамото, демонстрируя свои обострённое чувство справедливости, вайбы Бэтмэна и просто хорошего парня. Убийственная смесь.             Когда личности быдловатого типа скрываются из поля зрения обоих, держась за бока, лица и сдавленно ругаясь и сыпля угрозами и проклятиями, а девушка от души благодарит и приглашает к себе в кофейню выпить кофе за счёт заведения, Гокудера и Ямамото присаживаются на скамейку и долгое время молчат.             У Ямамото рассечена бровь, у Гокудеры всё ещё ноют костяшки, некоторые участки кожи стёрты в кровь, и, при сжимании кулаков, когда кожа натягивается, весьма неприятно и даже больно, но тем не менее, в душе образовывается какая-то спокойная гладь с редкой рябью.             Он выпускает пар, вкладывает в драку эмоции, и это неплохо отвлекает от посторонних мыслей.             — Ты зачем в драку полез? — первым нарушает тишину Гокудера.             — А что, переволновался?             — Тыщу раз. Настолько переволновался, что аж присоединился.             — Согласись, из нас вышел отличный дуэт.             — Я подумать не мог, что ты хорошо дерёшься.             — Думал, что я предпочитаю путь дипломатии? Решаю все конфликты мягкой улыбкой, стараюсь разрядить обстановку?             — Вообще-то, да. Ты в точности производишь такое впечатление.             — Я и правда предпочитаю решать всё мирно, но иногда уж больно сильно чешутся руки.             У Гокудеры встаёт на такого Ямамото. Он представляет его, дерущегося, представляет, как Ямамото смотрит серьёзно, даже отрешённо, как ухмыляется вместо того, чтобы белозубо улыбнуться во весь рот до собравшихся в уголках губ ямочек, ощущает внезапно ставший низким голос у себя мурашками на похолодевшем загривке, и почти скулит от изнеможения и болезненного возбуждения.             Как дерёшься, так и ебёшься.             Ямамото определённо хорошо трахался, и это не то, что стоило держать в голове, но по-другому Гокудера просто не мог. Эта мысль плотно засела у него в подсознании, и каждый раз, когда он закрывал глаза, то перед ним во всех красках всплывали картины сексуального характера. С участием Ямамото. С участием подставляющего задницу самого Гокудеры.             Отличное дополнение к тому, что Гокудера и так спать нормально не доводилось.             — Я больной ублюдок, — говорит Гокудера и стряхивает пепел, который частично оседает у него на джинсах. — И это даже не новость.             Где-то спустя пару дней, когда у него наступает законный выходной и от работы, и от университета, то есть даже прогуливать нет нужды, поскольку воскресенье, — он приглашает Ямамото к себе домой.             Гокудера вообще мало кого приводит к себе домой: за всё его время пребывания в чужой стране он не так много общался с кем-то достаточно близко, либо просто хорошо, чтобы позволять любоваться своей обитель.             А любоваться, если честно, там было практически не на что, разве что на фортепиано, сиротливо стоящее в углу. Оно было старым, со скопившейся пылью, и точно нуждалась в том, чтобы его настроили, но Гокудера уже довольно давно не играл на клавишах. Фортепиано больше служило памятью о детстве, в частности, о его матери.             Ямамото приходит к нему ближе к вечеру, после университета, в непривычной для него более официальной одежде, например, в белой рубашке поверх футболки под цвет, которую он почти сразу снимает, потому как жарко, и только Гокудера внутренне негодует и устраивает дебаты с требованиями вернуть рубашку на место.             А ещё Ямамото приносит с собой небольшой пакет с логотипом местного супермаркета, в котором когда-то подрабатывал Гокудера, а из пакета на свет извлекаются всё ещё холодные, явно взятые из холодильника, банки с пивом и всякие снэки в качестве закуски.             Гокудера планирует сыграть в приставку, либо посмотреть что-то из вышедших новинок на тему паранормального, но Ямамото ловко отбирает у него пульт, суёт в руки пачку с чипсами и заявляет, что у них вечер откровений и что они не потратят его на какой-то телевизор.             И поначалу всё идёт достаточно безобидно: они делятся между собой вкусами в еде, спорят, какой цвет всё же лучше: красный или синий, в итоге, находят компромисс в фиолетовом, Ямамото рассказывает про свои школьные годы и одержимость бейсболом, и Гокудера не может обойтись без шуток про спортсменов и новых прозвищ по типу “бейсбольного придурка”.             — Я люблю кошек, — признаётся Гокудера.             — А мне по душе больше собаки.             — Не удивлён; ты как типичный американский хороший парень.             — А ты — как эмо-девочка, живущая в депрессии с момента рождения.             — Я тебе сейчас въе…             — Так что там с кошками? Почему ты не заведёшь себе? Всё равно ведь живёшь один.             — Я люблю кошек, — выдерживает паузу, — но кошки не любят меня.             — Слушай, а ты помнишь свой выпускной?             — Я на него не пошёл, — фыркает, — как будто не насмотрелся на ёбла своих одноклассников, пока учился. Один выглядит тупее другого, даже девчонок симпатичных особо не было.             — Хорошего ты о них мнения. Был изгоем?             — Мне было скучно.             — Тогда, наоборот, был своего рода идолом? — догадывается.             — Отстойная херня. Ну, а ты? На тебя напялили корону, как на законного короля выпускного?             — Я тоже не ходил.             — Что?             — Ну, мне было лень. Я остался дома, а вечером помогал отцу в ресторанчике.             — Ты не перестаёшь меня удивлять.             — Рад стараться.             — Так ты в Японии уже достаточно давно?             — Нет, прилетел в этом году.             — Ты врёшь, — с укором. — У тебя слишком хороший японский для того, кто прилетел только в этом году.             — Вдруг я изучал японский до того, как прилететь сюда. Ты не можешь этого знать. Вдруг я просто гений.             — Но, насколько мне известно, многое зависит от практики. От начала этого года прошло не так уж и много времени, чтобы ты наловчился говорить даже с диалектом.             — Почему ты такой доёбистый?             — Мне просто интересно. Как давно ты здесь?             — Седьмой год пошёл, — сдаётся.             — А расскажешь, что тебя потянуло сюда?             — Нет. И не спрашивай больше. Не лезь в мои личные дела. Не лезь ко мне в голову. Отвернись вообще и засунь свою проницательность себе в задницу.             — О, ты считаешь меня проницательным?             — Отвали.             — Это что у тебя? — смотрит на запястье; на место, с которого немного съезжает та самая повязка с полоской посередине. Гокудера цокает, поскольку его подозрения подтверждаются, причём наглядно. — И кто ещё из нас эмо-девочка?             — Я не смею занимать твой титул, даже не претендую.             — Ты занимался этой хуйнёй… Резал себя.             — Каждый сходит с ума по-своему, — отмахивается.             — А если я доебусь и начну расспрашивать, из-за чего ты это с собой сделал?             — Я не расскажу.             — Эй, — искренне возмущается.             — Что? Ты ведь мне не хочешь рассказывать, почему решил жить в Японии.             — Вздумал меня шантажировать? — цокает.             — Даже мыслей о подобном не было. Всего-навсего равноценный обмен.             — Шантаж.             — Может быть, совсем немного.             В тот же вечер откровений они впервые целуются.             Ямамото ненавязчиво тянется первым, а Гокудера словно с цепи срывается и перехватывает инициативу в поцелуе. Они валятся в обнимку на матрас; Ямамото подминает его под себя, подхватывает под бедро и закидывает его на себя, бережно поглаживая.             Гокудере кажется, что ещё немного — и эти блядские горячие ладони прожгут его джинсы и оставят ожоги на коже. Он буквально плавится под натиском Ямамото, а ещё у него возникают мысли, что всё, что происходит в данный момент — нереально, что в скором времени он проснётся с плотным стояком и пнёт с психу трезвонящий будильник.             Гокудера не просыпается даже в тот момент, когда Ямамото расстёгивает ширинку на его джинсах и засовывает руку ему в трусы. Приходится закусить ребро ладони, иначе стон вырвался бы слишком громким, больше похожим на крик.             Он откидывает голову назад и тянет за шею Ямамото на себя, требовательно целуя, и ему настолько хорошо, что до головокружения, до частичной потери сознания.             Ладонь Ямамото огромная; Гокудера особенно удостоверяется в этом, когда эта ладонь умудряется надрачивать и Гокудере, и владельцу ладони одновременно.             У Ямамото влажные от пота виски, серьёзный и влюблённый взгляд, а ещё он дышит очень тяжело и прерывисто. Гокудера закидывает на него вторую ногу, притягивает ещё ближе, обнимает взмокшую через футболку спину руками и размашисто проводит языком по правому виску, слизывая пот, задевая волосы, такие же влажные.             Ему хорошо до такой степени, что в уголках глаз сами по себе начинают скапливаться слёзы.             Ямамото изумлённо, с немым вопросом, смотрит на него, но Гокудера лишь отрицательно качает головой и потом хрипло смеётся.             — А знаешь, я подарю тебе кошку, — твёрдо решает Ямамото.             — И она расцарапает мне ебало.             — Советую тебе задуматься над тем, как ты её назовёшь.             — Я назову её в честь своей сестры.             — У тебя ещё и сестра есть?             — Я тебе этого не говорил, — спустя пару секунд сожалений и последующего молчания.             — А расскажешь?             — Напомни мне утром поразмышлять на досуге, почему я всё-таки на тебя запал. Мне срочно нужно пересмотреть приоритеты.