Parallels

      — Выглядишь ещё хуже, чем обычно, — Нанами поправляет часы на запястье, даже не поднимая взгляда.       Годжо вздрагивает. Всем телом, плечами и мышцами лица, да так сильно, что очки почти сползают с места.       — Волнуешься, На-на-ми? — тянет по слогам, сбрасывая ненужное наваждение.       — Ты хоть в петлю лезь, мне-то какое дело.       Кафе шумит вокруг них и Сатору хмыкает в ответ неопределенно. Хмыкает — брехня, ты без меня загнешься. Хмыкает — может, и полезу. Хмыкает…       А, не важно, черт с ним.       Нанами опрокидывает остатки кофе в один глоток, готовясь уходить. Горькое, чёрное и успевшее остыть — не морщась даже. Гадость.       — Перед детьми взбодрись. Им и так несладко, без твоего… Всего вот этого.       Годжо показывает язык, переключая внимание на симпатичную баристу. Нанами цыкает, деловито натягивая пиджак. Нашелся, нянька.

***

      Не поймите неправильно, по началу это было весело — смотреть, как Фушигуро шугается, словно прихуевшее от обилия ласки дикое животное. Признаться, какое-то время Годжо думал, что дело просто в людях. В шумной Кугисаки и в утренних приветствиях, в растрёпанных тяжёлой лапой Панды темных волосах и приторной лучезарности Итадори. А потом все как-то сузилось до последнего. Не нужно было быть слишком уж внимательным, чтобы подметить это, на самом деле, но Годжо не интересовался этим достаточно. По началу.       Как только все кликнуло на свои места, упускать это стало невозможно.       Разрисованные чужими, почти детскими каракулями предплечья стали переломным моментом. В тот день они виделись дважды — Годжо наблюдал за спаррингами первогодок, когда заметил открытые футболкой руки Фушигуро. Каракулей было не так много, на самом деле, и сделаны они были явно Итадори — мальчишка также разрисовывал коробки из-под пиццы, когда тренировал вливание. Черви в голове зашевелились уже тогда, но стоит им столкнуться после обеда в общей гостиной для студентов, как даже Сатору прошибает осознанием.       Годжо, проходящий мимо, улавливает их краем глаза. Вот Фушигуро сидит, забившись в угол дивана с очередной своей нудной книжкой, пока Кугисаки и Итадори копошатся у него под боком, не то пытаясь перегрызть друг-другу глотки, не то обнимаясь, черт их разбери. В какой-то момент этой возни мальчишка тяжело плюхается щекой на словно бы специально подставленное бедро, с воинственным воплем сбрасывая Кугисаки с себя и пряча лицо в толстовке Мегуми:       — Я в домике.       Годжо замирает, чтобы навалиться на дверной косяк, пока ещё незамеченный. Наблюдает за разворачивающейся сценой почти снисходительно — Нобара со всей дури пинает Юджи целенаправленно по заду, безжалостно впечатывая в спинку и сотрясая диван в целом. Потом все затихает. Идиоты разваливаются на разных поверхностях, пытаясь отдышаться, а Фушигуро впервые отрывается от книги, слепо пялясь вниз на прижавшуюся голову. Вздрагивает. Поднимает руку, неловко убирая что-то из растрепанных розовых лохм.       Рукав толстовки натягивается в этот момент, открывая смазанное, но все ещё узнаваемое корявое солнце на запястье. Годжо вздергивает брови.       Оу. Оу.       Прошло уже часа три с конца тренировки, кажется. Фушигуро явно был в душе, успев вылизать себя до скрипучей чистоты, вон, даже влажные волосы торчат меньше обычного. А каракули остались, бережно сохраненные.       Зенки ещё такие, слащавые, как у преданного щенка. Гадость.       Годжо улыбается.       Итадори разворачивается на спину, пялится своими огромными глазами вверх, и Фушигуро застывает испуганным зайцем под этим взглядом.       — Нравлюсь? — Юджи шутит.       Мегуми давится вздохом.       — Нравлюсь?       Сугуру красуется. Собрать растрёпанные после тренировки волосы — дело пары движений, но Гето-мать-его-дери-Сугуру законы не писаны.       Не то, чтобы Годжо имеет право на возмущение.       — Гадость, — говорит Сатору, пожирая взглядом каждое ебаное движение. — От тебя воняет, кстати.       — Грубо.       Они встречаются глазами на непозволительно долгое время. Сёко под боком прочищает горло, привлекая внимание.       Нобара кашляет на фоне, с отчётливым намеком. Годжо чувствует, словно в лёгких у него целый океан.       — Вам что-то нужно, учитель?

***

      Гето Сугуру мертв уже чуть больше семи месяцев. Годжо считает и сбивается. Начинает заново и сбивается опять. Мозг отказывается складывать даты, мозг отказывается думать о двадцать четвертом декабря.       Гето Сугуру умер в Рождество. Что является, по факту, не совсем правдой, потому что Гето Сугуру был убит в Рождество. В Токио шел снег, кстати.       Декабрь запомнился смутно, как очень долгий, тяжёлый сон — Годжо переключается с подсчета прожитых дней на размытые отрывки воспоминаний, пока за окном заходится рассвет. Он помнит безжизненные взгляд Сёко и ее трясущиеся от недостатка сна ладони; говнюк подох, оставляя за собой чёртовы горы грязи им с Иери на разбор. Он помнит настороженный взгляд Яги, что провожал его по коридорам колледжа и провожает до сих пор. Как будто бы Сатору какая-то бомба замедленного действия, готовая взорваться в любой момент.       Сухие, покрытые кровавой коркой губы шевелятся, стараясь выплюнуть последние слова, пока Годжо заносит руки в воздух.       Закрой глаза, Сатору.       Бред же, да? Годжо в полном порядке. Семь месяцев – это достаточно, чтобы справиться.       Он смеётся так, словно не было этих десяти лет и моря крови на его руках. Руке. Господи блять.       Прокляни меня напоследок, Сатору.       Годжо в по-ряд-ке. Бессонница просто приходит с возрастом.       Голос звенит в ушах.       Нравлюсь?       И звук, вырывающийся из собственного горла, пугающе напоминает скулеж.

***

      В следующий раз это толстовка. С достаточно дурацким принтом, чтобы не принадлежать Мегуми. Годжо пялится на рисованного суслика, разве что не прожигая повязку — и Фушигуро ежится, в защитном жесте прикрываясь сложенными на груди руками.       — Что?       — Да вот думаю, — Сатору отворачивается, вытягивая мобильный из форменного пиджака. — Может, тебе больше карманных перевести, чтобы на собственную одежду хватало?       — Завались, — бубнит под нос в ответ.       — У тебя что, своей одежды недостаточно?       Сугуру хрипит по утрам. Да и вообще просыпается тяжело, до последнего валяясь в коконе из одеяла, только растрёпанное гнездо волос и торчит. Сатору не обращает никакого внимания на высунувшуюся голову, хозяйничая в чужой комнате и шкафу, будто бы имея на это полное право.       — Мы в город с Нанами. Я и Сёко. Позвони, как очухаешься.       — Мало того, что ты планируешь обокрасть меня, так ещё и бросаешь? Ради Кенто? Сатору, подними свои стандарты.       Общажная комната Гето с восточной стороны, в отличие от его собственной. Солнце палит сквозь плохо задернутые занавески — Годжо попадает под его лучи, стягивая домашнюю футболку. Сугуру зарывается щекой в подушку, словно та ему родная, одним глазом наблюдая.       Годжо не спешит двигаться с места, просто позволяя себя разглядывать. И Гето пользуется этой возможностью сполна, прежде чем худое тело скрывается под его собственной водолазкой — чуть длинной и широкой в плечах.       — Кому как, — говорит, наконец, Сатору, показушно поправляя ворот, — Мне кажется, у меня достаточно хорошие стандарты.       Натягивает рукава поверх ладоней, почти утопая в ткани. Выражение лица Сугуру похоже на кота, обдолбанного валерьянкой.       — Подними свои стандарты, Фушигуро, — говорит Годжо, дёргая пацана за шнурок на капюшоне. — У Итатори есть более приличные вещи.

***

      Водолазка та, кстати, все ещё в его квартире. В его собственной квартире, в которой он почти не появляется. Коробка с некоторыми незначительными вещами спрятана в дебрях его одежды, подальше от чужого взгляда.       Не все скелеты в шкафу метафорические, в конце концов. Некоторые из них вполне себе материальны и имеют форму нескольких футболок, водолазки, старого мобильника-раскладушки с дюжиной фото от силы, вороха высохших резинок для волос и брелка в виде бегемота из игрового автомата. А ещё дешманских очков с розовыми стеклами, потому что Гето как-то сказал, что его глаза смотрятся в них круто. Кажутся почти фиолетовыми.       Иногда Годжо думает, что эти вещи ему до сих пор нравятся, на самом деле. Особенно брелок. Такой весь из себя нелепый, со смазанной краской. Его бы прицепить куда-нибудь, да вот только Сёко узнает. И Нанами. Да вообще кто угодно, кто видел, как Сатору с этим брелком три года колледжа таскался, словно собака с трофеем.       Иногда ему интересно, появится ли у Мегуми такая картонка, когда все это закончится.

***

      — Мы не… Вместе, — неловко отрезает Фушигуро несколько дней спустя. — Не то, чтобы это тебя касалось.       — Они не вместе, — повторяет Годжо в лицо Нанами за обедом позже, в очередной модной забегаловке. — Заявил с такой серьезной моськой, не могу. Умора.       — Оставь ты их в покое, — Кенто не восхищен пересказом; сидит напротив, светит хмурой мордой.       Годжо разводит руками и корчит рожицу в ответ.       — Не хочу. Слишком интересно.       Взгляд Нанами режет сквозь стекла двух очков под кожу, под роговицу, прямиком в мозг:       — Не по наслышке знаешь, каково это, любить смертника.       Уголки губ Годжо Сатору вдруг, подрагивая, опускаются.

***

      Они ждут Киётаку на одной из скамеек возле парковки какого-то сельского гипермаркета, когда Кугисаки раздраженно отталкивает от себя голову Мегуми.       — Это невозможно распутать.       У нее в руках — карманная расческа, а глаза Фушигуро, сидящего перед ней, слезятся. От боли, видимо, но протестовать он уже не пытается, только шипит сквозь зубы.       — Садистка.       Юджи на это хмурит брови и меняется с ней местами, притягивая лохматую голову поближе. Расческа под его контролем распутывает пряди плавнее, хотя все ещё достаточно грубо, чтобы причинить боль. Мегуми на этот раз молчит, привалившись спиной к тёплому телу.       Сугуру тычется тяжёлой головой в плечо, трётся носом о голую кожу. Они только вернулись с миссии, грязные и истощенные — Годжо даже раздеться толком не успел, прежде чем Гето завалился в его комнату.       — Расчеши. Рука болит.       Вслед за головой в предплечье тычется расческа и что-то внутри у Сатору сжимается спазмом. Что-то, в существовании чего он до сих пор не уверен.       — Я тоже устал.       — Херня. Ты почти ничего не сделал.       От Гето пахнет табаком и чужой кровью. Сатору вздыхает, отстраняясь и забирая расческу.       — Сядь перед кроватью. И в душ первым пойду я.       — Там есть место для нас обоих, — подмечает Сугуру, тяжело опускаясь на пол.       — Возможно. Но я хочу всю горячую воду себе.       — Избалованный говнюк.       — Миссия выдалась тяжёлой, так вы в стилисты решили податься? — Киётака подходит с пакетом еды в руках, открывая машину.       Годжо цокает языком, выплывая из воспоминаний.       — Всё-таки юмор — не твой конек, Идзити.

***

      Сёко выглядит удивительно опрятно после встречи с начальством, только поза портит все впечатление. Она сидит, раскинув ноги в разные стороны, приканчивая одну сигарету за другой. На том же месте, что и в подростковые годы, на каменном поребрике. Годжо возвышается рядом, опираясь на перила. Бездумно вдыхает дым, постукивая ногой.       Когда Сёко прислоняется плечом к его бедру, в этом нет никакой ласки или преданности. Просто развалившийся мешок с костями, ищущий опору.       — Мне вот все интересно, — Иери начинает, нарушая тишину. — Он с тобой вообще порвал нормально? Ну, прежде чем исчезнуть с радаров. Или я могу считать тебя вдовой?       — Жестокая ситуация была бы. Убил своего мужа, а наследства не получил.       — Ну, он оставил тебе пару трупов.       — Это больше похоже на подарок на годовщину.       — Как раз почти в Сочельник. Видишь, даже дату помнил.       Годжо хрюкает горьким смешком, забирая сигарету из ее тонких пальцев и делая затяжку.       — Так вы расстались или нет?       Сатору молчит несколько секунд, обдумывая ответ. Дым струится к небу, а Сёко ковыряет ногтем дыру на колготках.       — Мы и не сходились тогда.       — Да ну, — он всем телом чувствует, как Иери закатывает глаза. — Весь колледж об этом трепался зимой.       — Мы осквернили стол Масамичи, конечно, это было сенсацией.       — Значит, он тебя таки трахнул тогда.       Годжо смеётся вновь, дёргая ногой, чтобы оттолкнуть ее.       — Фу, как вульгарно. Гадость.       В декабре в классах холодно, как в сраной Арктике.       Стопка бумаг упирается в поясницу, где-то под головой — забытая ручка, запутавшаяся в волосах, которую все никак не удается откатить. Поднять бы руку, да вот только пальцы, сжатые на краях стола, не отцепить почему-то.       Теплая ладонь накрывает их сверху. Это немного успокаивает.       — Прием, — бубнит Сёко, когда сигарета догорает достаточно, чтобы оставить ожог на коже обычного человека.       Не на коже Годжо Сатору, конечно же.       Смотри на меня, Сатору.       — Знаешь, что, — он тушит окурок о перила, принимая новую из протянутой, почти пустой пачки. — Мне нравится. Вдова террориста. Звучит достаточно сильно, чтобы выбесить верхушку. Оставим.       — Даже не удосужился кинуть тебя, всё-таки. Ну и мудак.       — Все свои манеры растерял, — Сатору складывается пополам, утыкаясь лбом в руки поверх перил.

***

      — Учитель!       На улице уже темно. Годжо стоит у ворот с дорожной сумкой в руках — ждёт, пока Нанами появится обещанным эскортом до аэропорта.       Юджи пошел их общению на пользу, как оказывается. Или, возможно, усугубившееся состояние темных кругов под глазами Сатору. Хотя это маловероятно, конечно же. Ведь Кенто «нет никакого дела» до петель и глупых профессоров.       Фушигуро несётся в его сторону так быстро, что в купе с «Учитель!» Годжо путает его с Итадори на несколько секунд. А когда видит черные лохмы, подавляет желание перекреститься.       Видимо, и рак на горе скоро свистнет.       — Ну же, Фушигуро, я понимаю, что ты будешь скучать, но меня не будет всего неделю. Хотя мы, конечно, можем устроить слезную сцену прощания.       — Завались, — хрипит привычно пацан, тормозя и силясь отдышаться.       Вскидывает голову с самым упрямым выражением лица, которое Сатору только имел честь лицезреть в последнее время. И хочется просмеяться от души, потому что, приглядевшись, Фушигуро выглядит так, будто бы его только что сожрать пытались заживо.       Кто вообще разрешил подросткам обжиматься? Кто разрешил Итадори обжиматься?       — Просто дружеское напоминание. Этот рот глотает пальцы трупа на регулярной основе, аккуратнее с тем, что собираешься туда пихать в следующий раз.       Мегуми наливается ещё большей краснотой, словно готовясь слететь с катушек. Но, в итоге, просто сдувается, прижавшись спиной к каменным воротам.       — Ты отвратительный, старик, ты в курсе?       — Абсолютно. Рожай давай, за мной скоро приедут.       Он мнется. И это настолько непривычное зрелище, что Годжо почти проникается состраданием.       Секунда за секундой.       — Если у нас не получится, — он запинается вновь, словно собираясь с силами. — С Итадори. Что маловероятно, потому что он не может умереть. Никто этого не позволит. Кугисаки разорвет любого, я…       Вдох-выдох. Сатору наблюдает с неподдельным интересом.       — Никто не сможет убить его, пока я жив. Даже ты, мне плевать, какой у тебя уровень. Поэтому, если что-то пойдет не так — это сделаю я.       Мегуми смотрит в глаза. Сатору смотрит в ответ. И голос мальчишки звучит также, как и в ночь пробуждение Короля Проклятий:       — Я сам уничтожу сосуд Сукуны, если он переступит черту.

— Хотя бы прокляни меня напоследок. — Сугуру.